Чтение онлайн

– Андрей, - выдыхает едва слышно. Текут слезы по лицу.

На самом деле тут нет и не может быть слез, но Дашка плачет.

Я прячу ее за спиной, расправляя крылья, чувствую, как она прижимается сзади ко мне, сосредотачиваюсь, желая почувствовать связь с собственным телом, чтобы вытащить нас отсюда.

Нить, как канат. Прочная, крепкая, я нахожу ее без труда за долю мгновения.

– Нахер пошел, - дергаю я плечом, замечая краем глаза, как взвивается вверх тело пса. Хватаю собаку за горло пока он еще в полете, смотрю в черные провалы мертвых глаз.

– Андрей, - шепчет снова Дашка…

Она другая тут: еще тоньше, выше, еще более угловатая.

…цепляется за меня крепко и отчаянно. Так она не цеплялась даже, когда ее сила только проснулась, только попала к ней.

– Все будет хорошо.

Я держу собаку за горло, давлю на нее, стягиваю, собираю в кучу ад.

Сложно поверить, что где-то там, за собачьей мордой, Элисте, ее сознание.

– Успокойся, Лис, - встряхиваю пса. – Приди в себя.

Я помню, о чем говорила Громова перед уходом сюда, но не хочу навредить, просто давлю, просто пробую загасить ад, задавить чертову тварь.

В конце концов как-то же Самаэль с ними управлялся.

– Давай, Элисте.

Но она не слушает, не слышит.

Пес только скалится сильнее, дергается яростнее, сучит лапами, извивается, рычит в ярости, пробует достать клыками и когтями.

Ага, сейчас.

Я отшвыриваю от себя тварь и придавливаю сверху, не давая подняться, хватаю за нижнюю челюсть, сжимая пальцы.

Тут он материален. Да.

Он сходит с ума от ярости и злобы, рвется, корчится, упирается лапами в то, что здесь заменяет землю. Бугрятся мышцы. Они плотные, тугие, тело твари под рукой пружинистое и горячее, плоть обжигает пальцы кислотой, вдавливается.

– Лис!

Надо надавить сильнее или…

Или просто вытащить из твари часть ада.

Я склоняюсь над бьющейся собакой, крепче обхватываю пасть, смотрю в глаза и втягиваю смерть из раззявленной пасти в себя.

Гребаный цыганский поцелуй.

Он льется огромным затхлым потоком, в первый миг чуть не заставив отдернуть голову, чуть не заставив тут же прекратить, отплеваться. Удушливый, пугающий поток.

Все боятся смерти.

Я втягиваю и втягиваю его в себя, давлю и давлю на собаку, концентрируюсь и сосредотачиваюсь только на ней. На чертовом создании Самаэля.

Она точно из первой сотни. Слишком много в ней силы и ярости, слишком много смерти и жажды смерти. Смерти ради самой смерти. У твари даже голод не такой, как у любого другого существа. Она не жаждет крови, она жаждет услышать, впитать в себя последний вздох, все воспоминания, все мечты, надежды. Любые мечты и надежды: зверь не различает света и тьмы. Ему все равно.

И я тяну это дерьмо. Глотаю.

Смотрю в глаза и глотаю. Пока она дергается под рукой, пока скребет лапами дрожащее ничто, условный низ.

– Давай, Эли, черт тебя дери, я не хочу делать тебе больно!

В ответ только отрывистое рычание и отчаянные попытки вырваться, все тот же гнев во взгляде, никакого страха, никакого отголоска боли. Пес вертит башкой. Пробует вертеть. И телом, взбивая вокруг молочный туман.

– Лис!

Рычание. Безумный взгляд.

Если не поможет еще через пару мгновений, придется давить еще сильнее. Придется все-таки…

Тело под рукой наконец-то поддается, пальцы немного проваливаются в плоть, еще один короткий рык и скулеж. Жалкий скулеж, болезненный.

И пес замирает.

Застывает, поднимает голову, которую до этого так отчаянно пытался вырвать из моей руки, смотрит неотрывно в глаза.

Действительно смотрит и действительно видит. Цвет радужки на миг меняется с черного на знакомый индиговый, потом обратно.

И опять.

И снова.

Собака под рукой, начинает дрожать, мелко трястись, каждая мышца, каждая кость… И при этом она не отводит взгляда, не пытается больше вырваться. В один миг становится безвольной.

А я не понимаю, что происходит. Даже представить не могу. Но прекращаю давить и вытаскивать, забирать ее ад. Все еще держу нижнюю челюсть, но и только.

Смотрю. Так же, как в материальной реальности, за телом пса начинают просматриваться очертания Эли: ее лицо, ее губы и спутанные волосы. Глаза…

– Лис…

– Се. Ра. Фим, - зрачок расширяется, собачье тело в миг возвращается на место, становится плотнее, тверже. Что-то неуловимо меняется.

Ад Элисте вырывается на волю из-под моего контроля, сшибает меня с ног, так резко, что я только в последний момент успеваю переместить испуганно взвизгнувшую Дашку себе под бок.

Напротив вверх взмывает пламя. Стена яростного огня, скрывая за собой собаку… Элисте…

Трещит, обжигает, целует жаром крылья и кожу, оглушает на короткие мгновения.

Я смотрю на это яркое, неуместное в пустоте пятно, смотрю и чувствую, как сдавливают голову и грудь тугие титановые кольца. Смотрю на рваные, ало-кровавые языки, танцующие в сером воске, задыхаюсь. Мне кажется, что на собственной коже я чувствую пепел и сажу.

А потом сквозь гул и рокот огня, сквозь треск сухих поленьев до меня доносится голос. Мертвый голос. Знакомый.

– За что твой Бог и его слуги простили меня, серафим? – звучит безжизненное эхо, заглушая рев пламени.
– Почему мне даровано такое прощение?

Внутри огня – силуэт. Размытая, невнятная фигура, как фитиль. И пока этот фитиль есть, есть и пламя. Вокруг запах паленой плоти, кожи, кипящей крови. Мерзкий запах.

– Ради этого ты так отчаянно тащил меня к своему богу, ради такого прощения?

Гул в моей голове нарастает, почти разрывает, заставляет скрипеть зубами.

Первые несколько мгновений.

Гул, ор, звон. Я не могу пошевелиться, вдохнуть, моргнуть. Не могу разлепить собственные губы.

Ревет пламя, смеется каркающе из его нутра человек.