Чтение онлайн

Капитан подошел ближе. Фок выплеснул воду из лотка, оставив на дне тонкий слой темного ила и гравия. Ткнул в него закоченевшим пальцем.

— Вот, сэр, — его голос был хриплым от холода и раздражения. — Смотрите. Песчинки. Да, желтые. Пара десятков, не больше. В лучшем случае. — Он перевернул лоток, высыпая жалкие крошки на кусок брезента. — Как и вчера. И позавчера. Россыпь — скудная. Даже прииском это место назвать язык не поворачивается. Кто здесь будет ковыряться? На таком расстоянии от цивилизованных мест, в этом проклятом климате? Никакие расходы здесь не окупятся, а убытки будут астрономические. Это что угодно, только не Эльдорадо, капитан. Скорее — насмешка.

Элсворт, отложив кирку, присоединился. Он снял рукавицу, достал из внутреннего кармана увесистую лупу и склонился над брезентом. Его движения были точны, как хронометр. Он разворошил гравий, извлек несколько песчинок, поднес их к мутному свету.

— Мистер Фок, к сожалению, прав, — заключил он после минуты молчаливого изучения. Голос был ровным, профессиональным, но в глазах читалось разочарование, граничащее с усталостью. — Присутствие золота установлено. Аллювиального происхождения. Однако концентрация… На порядок ниже промышленно значимых количеств. Экономически нецелесообразно. Это… географический курьез, капитан. Холодная пустошь, притворяющаяся сокровищницей.

Клэйборн не ответил сразу. Он нагнулся, сгреб пригоршню мерзлого песка и мелкого гравия с того места, где стоял. Растер комок в рукавицах. Несколько тусклых желтых точек мелькнули на темном фоне. Не сияющее богатство. Прах. Обман. Тот самый, о котором твердили в Комитете, ради которого затеяли эту проклятую экспедицию.

Капитан «Персеверанса» должен был почувствовать торжество, удовлетворение от почти выполненной миссии, но вместо этого — он ощущал лишь пустоту, тяжелую и холодную, как свинец в желудке. Он поднял взгляд от жалких крупиц. На берегу, метрах в трехстах, темнел силуэт его корабля, намертво вмерзшего в припай.

У его борта копошились фигурки матросов, занятых бессмысленной в этой пустыне работой. А на корме, отчетливо видимый даже на таком расстоянии, стоял Макферсон. Опираясь на леер, он что-то оживленно рассказывал собравшейся вокруг него кучке людей. Жестикулировал. Указывал куда-то на юг. Клэйборн почувствовал, как знакомый холодный комок злобы сжался у него под сердцем.

Этот «старый друг», был сейчас опаснее любой ледяной трещины или внезапного шторма. Он подпитывал в команде то самое разочарование, которое вот-вот должно было перерасти в нечто неконтролируемое. Будь его воля, капитан давно бы приказал выбросить этого смутьяна за борт. Да вот только кто этот приказ выполнит? Клэйборн, который когда-то сам поднял бунт против своего командира, прекрасно знал, чем может закончиться попытка арестовать популярного на борту человека.

— Тщательно задокументируйте все, — его собственный голос прозвучал чужим, резким в тишине ледяной пустыни. — Пробы — с точными координатами и глубиной залегания. Условия отбора — температуру, состояние льда, все. Фотографии этой… бесплодной красоты во всех ракурсах. Нам нужны неопровержимые доказательства. Железные. Чтобы в Лондоне, в их теплых кабинетах, не возникло ни малейшего сомнения в масштабах русского надувательства. — Он бросил последний взгляд на группу у борта «Персеверанса». Фигура Макферсона казалась центром притяжения самых ложных и темных надежд. — Соберите образцы. И возвращайтесь на судно. Стемнеет скоро.

И Клэйборн направился к сходням, как вдруг его привлек крик вахтенного матроса, который мерз на марсе.

— Ship, on the left side! — Корабль, слева по борту!

Эффект был велик. Верстовский вздрогнул всем телом, как от удара тока. Его глаза, широкие от вожделения секунду назад, стали огромными от животного ужаса. Он буквально отскочил от девушки, потеряв равновесие и шлепнувшись на ковер задом. Горничная, увидев двух незнакомых мужчин в дверях, а особенно внушительную фигуру Степана, вскрикнула и юркнула за спинку дивана, стараясь прикрыть вываленную из лифа грудь.

— Ваше высокопревосходительство?! — выдохнул Верстовский, пытаясь встать, но его ноги, казалось, отказали, лицо его стало землистым, а рука с массивным перстнем тряслась, указывая на меня. — Вы… вы как?.. Что?..

Степан поднял его за шиворот, как мешок с дерьмом и поставил на ноги. Пинком отворил дверь в другую комнату.

— Проходим, проходим, Аристарх Орестович, не стесняемся, — сказал я, оценивая обстановку. Степан остался в дверях, совершенно расслабленным с виду, но взгляд, скользнувший по Верстовскому, был как удар хлыста. — Уютно у тебя. Тепло. И… гостеприимно, как вижу. Прервали, кажется, нечто душевное? Прости, старик, не знал, что ты такой шалун.

Я подошел к креслу у камина, где тлели угли, и непринужденно опустился в него, положив трость поперек колен. Степан, не дожидаясь приказа, шагнул к горничной, та съежилась.

— Ты Маша? — спросил он грубовато, но без злобы. — Иди-ка отсюда. В кухню. Или в свою каморку. Сиди тихо. Никуда не выходи. Поняла? И он том, что мы приходили, молчок. Иначе… Сама понимаешь…

Девушка, вся дрожа, кивнула и, прижимая к обнаженной груди кружевной передник, пулей выскочила из гостиной. Степан проследил за ней взглядом, затем вернулся к дверям, приняв прежнюю стойку.

Верстовский, между тем лихорадочно застегивал рубашку, поправлял жилет, его пальцы путались в пуговицах.

— Граф… Ваше сиятельство… Алексей Петрович… Каким ветром?.. Я не ожидал… такой чести… — он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Чем обязан?.. Прикажете чаю? Маша! Ма-а-аша!

— Не тревожь девушку, Аристарх Орестович, — остановил я его мягко, но так, что он тут же осекся. — Чай подождет. Да и визит наш недолог. Просто проезжали мимо, вспомнили о тебе. Решили заглянуть. Посмотреть, как поживает наш… пламенный патриот…

Он побледнел еще больше.

— Я… я не понимаю, ваше высокопревосходительство… Патриот… конечно, всей душой за Отечество…

— Да, да, — кивнул я, делая вид, что рассматриваю безделушку на каминной полке. — Всей душой. Особенно когда передаешь через горничных записочки с благодарностями за «чай» и «сахар» своему куратору Андерсону. Очень трогательно. И… неосторожно, Аристарх Орестович. Крайне неосторожно.

Верстовский замер. Казалось, он перестал дышать. Веки задрожали.

— Это… это недоразумение… Клевета! — вырвалось у него хрипло.