Шрифт:
Про имение Шпасс по Сибирской губернии ходила нехорошая молва. С той поры, как там поселился хромой барин Буселов, село Назарово, возле которого располагалось имение, торговый люд объезжал стороной.
Еще несколько лет назад Шпасс ничем дурным не отличалось и название носило другое: Тихое. Проживал в этой вотчине боярин Кошкин, старик спокойного нрава. Наследников не имел, и после кончины его владение было пожаловано государем в имущество барину Буселову Махею Алексеевичу.
Пошел по уезду шепот, будто получил имение Буселов, а также еще несколько вотчин в разных губерниях, не за особые заслуги пред Отечеством, а за большую смекалку в устроении увеселительных маскарадов для государева двора; и вроде на одном таком празднестве пороховая шутиха угодила ему в колено; с того случая он захромал и был отпущен на покой в дарованное ему имение и награжден грамотой, в которой говорилось, что обладатель сей протекции милость от Царя Государства Российского имеет и судам надворным не подвластен, тем паче губернаторы и другие лица, по местам законность хранящие, помещику Буселову Махею Алексеевичу не указ. Про диковинную грамоту сельчане услышали уж потом – от дьячка Овинникова, который рассказал о ней у погоста, приходя в себя после барских забав.
Началась беда сразу по приезду Буселова. За месяц до того в имение тянулись обозы с поклажей, в телегах чинно восседала одетая праздно челядь. Затем в один из дней по Назарово прокатилась тонкая, в изгибах, багровая карета. Впереди и позади кареты двигались всадники с алебардами, по обмундированию – служивые, но вид имеющие сомнительный и недобрый. Мужики снимали шапки и кланялись. Бабы хоронились за плетнями. Полянка, девчушка любопытная, уже почти девка, не удержавшись, выбежала со двора.
– Куды, балмошная! – Андрей Лоскутин, отец, схватил ее за руку. Карета остановилась. И почудилось Андрею сквозь кисейную занавеску ее окошка нечто такое, что заставило его перекреститься. Дверца открылась, и Лоскутин облегченно вздохнул: «Привиделось, спаси, Господи, и помилуй!». Но когда Буселов вышел из кареты и, откинув рукой в перчатке локон витого рыжего парика, взглянул на Полянку, Андрей снова почувствовал страх. Выглядел стареющий барин как и положено столичной знати. В прошлом году проезжие торговые люди показывали картинки, на которых были намалеваны княжеские особы в пышных париках, срамном тесном белье, с лицами белыми, словно у лежалого несколько дней в пруду утопленника. Буселов был копия с тех картинок. Но не это заставило Андрея мысленно прочесть молитву. Сквозь Махея Алексеевича проглядывало что-то беспокойное и глубоко чуждое роду человеческому, крепко устроившееся в этом рыхлом холеном теле, как неискоренимый недуг. В черных с зелеными отблесками глазах барина, казалось, плещется деготь.
– Особа юная и прекрасная! – тихо произнес Буселов. Голос у него был хриплый, словно белый шелковый платок под кафтаном сдавливал ему горло.
Он шагнул к отцу с дочерью, припадая на правую ногу, выудил из кармана серебряный рубль и показал Андрею, не сводя с Полянки взгляда.
И – дивное дело! – Лоскутина этот рубль смутил. И не потому, что такого богатства за раз в доме не водилось никогда. Он и сам не заметил, как в его протянутую руку лег серебряный кругляш. Андрей, отпустив Полянку, завороженно смотрел на чеканный профиль царя, ощущая тяжесть металла, и, только когда услышал крик дочери, очнулся от морока. Буселов заталкивал Полянку в карету. Лоскутин кинулся к ним. В грудь ему больно ткнулась алебарда.
– Не балуй! – всадник из свиты барина оттеснил его, вжал острием оружия в плетень так, что затрещали сухие прутья, и держал, пока карета не отъехала. Затем, гаркнув, вытянул лошадь плетью и помчался догонять своих.
Андрей глядел в исчезающее облако пыли на дороге.
– Авось, обойдется? А ну как в кухарки пристроит, – осторожно произнес сосед Евсей, испуганно взглянув на него. – Да ты хоть слово молви!
Лоскутин медленно повернулся к мужикам, поднял руку с монетой.
– Братцы, да как же так? Выходит, я дочь родную за рубль бесу продал! – он заплакал. – Погубил этими руками кровинку свою! Да пропади ты пропадом, сатана проклятая! – Андрей размахнулся и швырнул серебряник. Монета сверкнула на солнце и исчезла в лопухах, растянувшихся вдоль дороги. Несколько сельчан украдкой поспешили туда.
Ночью село взбудоражилось от гулкого шума. Перепуганные крестьяне в исподнем выбегали во дворы. Со стороны усадьбы Буселова взлетели в небо разноцветные пламени. Они замирали слепящими звездами во тьме, с треском рассыпались на сотни падающих огоньков.
– Не боись! Это порох рвут для забавы! Хферверк по-ихнему! – крикнул кто-то из мужиков.
Огни пускали долго. На избе Копытиных, ближе всех стоящей к усадьбе, занялась крыша. Не успели потушить, как вспыхнул еще один дом – кружевницы Натальи Алеевой. Там сгорело быстро, вместе с Натальей и тремя чадами.
Усадьба успокоилась лишь к утру. На село тоже опустилась тишина. Люди понимали: пришла беда.
К вечеру следующего дня с дальнего пруда принеслась испуганная детвора. Нашли Полянку. Лоскутин с соседскими мужиками бросился туда. Полянка лежала в траве, возле берега. Рубаха снизу до пояса измокла в крови. Андрей подбежал к дочери. Жива! Широко раскрытые глаза Полянки застыли, как стеклянные бусины, грудь мелко дрожала, распухшие губы запеклись корками. Мужики мигом выломали несколько молодых березок и соорудили лежак.
– Жива, жива, доченька, родная моя! Потерпи маленько, – плакал Андрей, шагая рядом с лежаком и держа Полянку за руку, ощущая сквозь ее тонкую кожу тяжелый жар.
Дома Полянку положили на лавку. Девки побежали за бабкой Матреной, ведуньей. Та, даром времени не теряя, выслала вперед внучку Настю, с торбой, набитой травами и инструментами.
– Бабушка сказала баню растопить живо! – распоряжалась Настя. – Да не шибко, а токмо для тепла. Туда Полянку несите. Да огня без смраду в баню наставьте. Света яркого надобно.
Соседи кинулись подсоблять Лоскутину. Подоспела Матрена. Полянку отнесли в баню. Ведунья выгнала всех, оставив лишь Настю, и они заперлись за дверью. Шло время. Сельчане разошлись. Андрей мучительно вышагивал по двору, сжимая кулаки и вглядываясь в темный сруб бани, словно пытался разглядеть там что-то. Наконец дверь отворилась. Матрена встала на пороге.
– Худо ей. Не тревожь пока. До недели, дадут боги, доживет. Настена травами боль из нее гонит. А я сделала все, что дозволено мне было, – она заколебалась, словно решая, говорить ли дальше. Выдохнула из себя полной грудью, взглянула на звездное небо, посмотрела Андрею в глаза и сказала.
Андрей охватил голову дрожащими руками, глядел сквозь слезы на Евсея. Тот сидел напротив, потупившись, теребил бороду, раздумывал. То, что рассказывал ему Лоскутин, было дико и страшно слушать. Как поведала бабка Матрена, изуверства над Полянкой чинили немыслимые. Ну оно и без бабки понятно: надругались люто. Только вот выходило, со слов травницы, что брали Полянку такими дьявольскими способами, какие доброму человеку в адском мороке не привидятся. Все нутро изорвали. А уж про жеребца россказни – храни нас Господь! – до такого и сам сатана не додумается. Может, врет старая ведьма Матрена? Что она узрела в своих колдовских видениях?