Чтение онлайн

— Три дня даю, схизматка [9] . Как найдешь, кто моего воеводу сгубить хотел, так сразу обратно и получишь. В городе меня ищи, спросишь шляхтича Веркия Осышковского.

Развернулся, ушел, и то хорошо. Потому как, если бы увидел мое лицо бешеное, враз бы на месте зарубил.

— Вот он, — сказал староста, распахивая передо мной дверь старой церкви. — Отпевать его батюшка завтра будет.

Я голову склонила, перекрестилась, духу набралась и в церковь вошла. Как ляхи унию насаждать стали повсеместно, так и не стало житья православным. Церковь в Магерках старая была, и ту не пожалели. Бискуп [10] ее в униатскую перекрестил, опечатал, богослужения запретил. Но под такое дело замки сорвали, ризницу и стены обмыли, отмолили. Гроб с телом купца, что вчера умер, стоял в центре, напротив алтаря. Запах ладана с воском, такой успокаивающий и родной, вдруг стал для меня чужим. Да полноте, разве утопленница посмеет в церковь явиться!

Я подошла к гробу, взглянула на тело, поежилась от холода. Лицо купца было спокойное, расслабленное, хотя староста и говорил про помешательство, пену у рта, дикие выходки покойного. А у ляха Потоцкого тоже сердце колотилось, жар был, дыхание прерывалось, глаза света белого не видели. Знакомое что-то чудилось мне в этом, но вспомнить никак не могла. Я ворот рубашки у купца отвела, на шею взглянула. Не было следов, брехня, что его утопленница душила!

А вот пена все-таки была, в уголке рта и в носу. Едва заметная, но глаз у меня острый, я ведь в степи следы пятидневной давности могу углядеть. Помялась я немного, но себя пересилила, веко усопшему оттянула, а зрачки у него и впрямь оказались расширены, ровно от испуга смертельного. Батько сказывал, что раньше характерники силу имели могучую, такую, что и с мертвыми говорить могли. А про побратима своего Ивана Сирка вообще чудные вещи рассказывал, но только сам он никогда мертвых не тревожил, может не хотел, а может и не умел. С живыми куда проще, на них и морок навести можно, и волю подчинить, и тайны военные выведать.

Вот чуяла я, что не своей смертью купец умер, что отравил его кто-то, но страх все равно в сердце змеей поганой заполз и думать мешал. Помолилась перед гробом, от сквозняка вздрагивая поминутно, и ушла поскорей. На свет дневной, к живым ближе.

Я сидела темной тучей в шинку, разглядывала хозяина. Тощий как тростник, плюгавенький, только усы знатные, пышные, длинные. Нет ему веры, сразу решила я.

— Утопленницу говорят видели? — спросила я. — Красивая хоть?

Маленькие глазки у прохвоста сразу забегали.

— Не видел, ясна пани, боже сохрани! Меня бы на месте удар хватил с испуга. Я вам так скажу, это Тараска рассказывал, — перекрестился и кивнул на своего подавальщика. А ведь сразу видно — выкрест [11] . — Тараска, а ну ходи сюда!

Хлопец был хилым, на девку похожим, лицо рябое, сам рыжий, глаза бесцветные, словно нету их вовсе. Тьфу, такого увидишь, сама испугаешься и вовек не забудешь! Я кивнула ему.

— Что, калган то купил?

Хлопец уставился на меня, словно видел впервые. Вот досада, неужто забыл?

— Ты корень калган-травы искал, для калгановки [12] , еще яблоки рядом, сторговался хорошо. Иль не помнишь меня?

Хлопец кивнул неуверенно, улыбнулся робко.

— Помню, просто сразу не признал.

— Так что, видел ты утопленницу?

— Видел. Когда купец кричать начал, я ее увидал. Она с ним рядом появилась, поманила его, и он совсем с ума сошел…

— Так как она выглядела? Почему решил, что утопленница? — перебила я Тараску.

Хлопец задумался, плечами пожал, уставился мимо меня.

— Так зеленая вся, тиной облеплена, лицо рыба съела, коса распущена…

— Говорят, прошлой ярмаркой утопла?

Шинкарь влез:

— Утопла, как же. Люди добрые сказывают, сама пошла топиться!

Тараска бесцветные брови сдвинул гневно, заволновался.

— Неправда! Брешут люди, от зависти брешут!

— Да как можно! Злыдень! Зачем ясну пани морочишь? Молчи уже. Глаза она тебе застила, дурню, а ты и рад. Марыська еще той хвойдой была, я вам так и скажу, ясна пани. А ведь и смотреть не на что, дура размалёванная, из всей красоты — коса и только. А как из речки достали, коса и отвалилась, а сама Марыська раздутая и страшная… А ведь ровно пава между девками ходила, как же, единственная дочка Ивана Бунчука, завидная невеста!

Я глаза прищурила, глядя, как шинкарь злобой исходит, видно, девка и ему приглянулась.

— А что, жених у нее был?

Аж перекосило шинкаря, грохнул передо мной чарку горилки да нехитрую закусь.

— Тьфу! Был, как не быть, ясна пани! Иван расстарался, сосватал дочку в соседний хутор, за пасечника Стёпку Кривошея. Тот уже два года как во вдовцах ходил, хозяйку в дом присматривал. А у него богатый надел земли, я вам так скажу. И свадьбу уже готовили, сыграть должны были на Покрова.

— Так чего ж Марыське топиться? И жених славный, и свадьба богатая, всем девкам на зависть… — поддела я шинкаря.

— А откуда бедному шинкарю знать, — пожал он плечами. — Только зачем ей в воду самой лезть? Ведь холодно было на Покрова в прошлом году…

— Так может, и не сама? Может, помог кто, а?

Шинкарь обиженно засопел, усы подкрутил, на казацкий манер. А сам небось даже сабли в руках не держал, поганец! Ох, и хотелось мне его нагайкой отходить, чтоб не повадно было.

— Может и помог. Кто ж теперь знает. Только я вам так скажу, ясна пани, не своей смертью померла, и то правда.

— А купцы что же?

— А что купцы? — не понял шинкарь.

— Чего девка им является? А не жениху своему или батьке? Или мамке?

— Мамка ейная при родах умерла. А Кривошей жениться собрался, погоревал и хватит.

— А на ком?

— Так на Оксанке Горобець. С лица воду не пить, а скарб за ней знатный староста дает.

— И свадьба когда?

— Как ярмарка закончится, так на Покрова и сыграют. Слажено уже все.

— Купцы, что померли, в прошлом году тоже на ярмарке были?

Шинкарь кивнул, но молчал. Потом меня пальцем подозвал, на Тараску искоса глянул, зашептал мне на ухо.

— Люди добрые сказывают, гуляла она с купцами заезжими. Жадная до подарков была да похвалы. Я вам так скажу, ясна пани, Тараска за ней как барвинок вился, только куда халупнику [13] без родителей на такую девку заглядываться! Хоть и знал про купцов, сам говорил про то, да только как померла она, совсем умом тронулся, слово против нее не дает сказать…