Башня
Шрифт:
— Я все-таки надеюсь, что вы будете с нами, — с мягким нажимом произнес Кондратьев и слегка подтолкнул Дубенского вперед.
Михаил почувствовал, что его ноги стали как ватные: они с трудом сгибались в коленях, но стоило бы им согнуться чуть больше нужного, и он бы упал.
Дубенский медленно двинулся вперед, по наклонному дну желоба. В какой-то момент он подумал, что сейчас остановится и больше не сделает ни шагу, но капитан толкал его в спину, и Дубенский волей-неволей переставлял непослушные ноги…
Наконец они подошли к тому месту, где дно резко переходило в вертикальную стену, из которой торчали скобы. Сейчас эти скобы из металлического рифленого прута толщиной в палец казались Дубенскому такими хрупкими… и ненадежными.
В шахте было темно: лишь слабый электрический свет, пробивающийся сверху (из вентиляционных камер, стоявших через каждые пять этажей; там небольшие вентиляторы поддували отработанный воздух в гигантскую трубу), озарял оцинкованные блестящие стенки. В этих отсветах он увидел, как первый боец решительно и уверенно, будто и не знал другого способа подниматься на верхние этажи, полез вверх. За ним последовал второй.
Дубенский отошел в сторону, пропуская остальных.
Он не мог видеть взгляда, устремленного на него Кондратьевым, но уловил движение, которым капитан, чуть помедлив, хлопнул по плечу третьего бойца, и тот послушно шагнул вперед.
— Вот что… — Жесткая и сильная рука схватила Дубенского за шиворот и подтянула к себе — так легко, словно бы Михаил и не весил девяносто два килограмма при росте метр восемьдесят девять. — Ты сейчас полезешь наверх, понял?
— Нет, — еле слышно ответил Михаил и покрутил головой.
Вместо ответа он получил легкий удар раскрытой ладонью в лоб.
— Мы не на прогулку собрались, и ты не сидишь, почесывая пузо, у себя в кабинете. Здесь сто пятьдесят человек, соображаешь? И они ждут помощи. Где, ты говоришь, технический этаж? На пятидесятом? Ты взлетишь по этой лестнице и будешь думать вот о чем: каждый этаж — это три спасенных души. Усек?
Дубенскому стало холодно, и виной тому был не только поток влажного воздуха сверху.
— Я…
Кондратьев не дал ему договорить.
— Манда рожает дураков, а Родине нужны герои. Ты будешь героем, парень! Твоя семья будет гордиться тобой! — голос капитана вдруг изменился: из резкого, приказного, он стал мягким и вкрадчивым. — Я бы, конечно, мог и сам, но, извини, не закончил компьютерные курсы. Зато свою часть работы я сделаю, как надо, можешь не сомневаться… — В чем-в чем, а в этом Дубенский не сомневался. — Нам без тебя никак. Давай, дружок! — Кондратьев подтолкнул Михаила к этим проклятым скобам.
— Скажите… — он почти знал, каким будет ответ, но все же… надеялся. — У вас нет… никакой страховки?
В темноте сверкнули белые зубы капитана. Та же самая рука — вроде бы и небольшая, но очень крепкая — снова схватила его за шиворот и оторвала от земли.
— Это тебя устроит? Я буду снизу, если что, подхвачу… — Кондратьев заметил, что он не только не успокоил Дубенского, но скорее, наоборот, еще больше напугал. — Да ничего с тобой не случится. Вперед! Разрешаю тебе помочиться мне на голову, если уж будет совсем невмоготу, но только не останавливайся. Давай! Пошел!
Дубенский шагнул вперед и положил руки на прутья. «Главное — не смотреть вниз. Что бы ни случилось, не смотреть вниз. Отключить мозги, забыть про то, что внизу — пустота… »
— Ребята! — сказал капитан, обращаясь к бойцам. — Если кто надумает падать, то тихо, без крика. Лады?
Бойцы сдавленно захихикали, словно услышали самую смешную шутку в мире, Дубенского же бросило в дрожь. Юмор Кондратьева казался ему чересчур черным. Но самым страшным было то, что это… вовсе не было шуткой. Это был приказ, и он не сомневался, что если кто-нибудь из «ребят» сорвется, то будет падать молча, ударяясь о гулкие податливые стенки шахты и до последнего думая, как бы не подвести товарищей.
Рука Дубенского, уже протянувшаяся к ближней скобе, застыла в воздухе.
— Ну что опять? — голосом, лишенным всяческого дружелюбия, спросил капитан.
— Я… Я не взял перчатки. Боюсь, руки замерзнут…
Катание на гидроцикле по глади Клязьминского водохранилища всего лишь пару часов назад теперь казалось таким далеким и нереальным… А собственная напыщенность и строгий тон, которым он разговаривал с подчиненными, — глупыми и нелепыми…
«Да пропади она пропадом, эта Башня! — подумал Дубенский. — Чертова собачья работа! Чертовы деньги! Какого хрена я позарился… »
Ощутимый толчок в область правой почки заставил его поморщиться и вернуться к действительности.
— На! — Кондратьев снял с рук перчатки и отдал Дубенскому. — Только не вздумай говорить, что размер не тот или фасон тебе не подходит.
Дубенский покорно натянул перчатки.
Он был хозяином в Башне — когда-то. Никто не посмел бы ему «тыкать», и уж тем более тыкать ему кулаком в почки. Но не сейчас. В эту минуту хозяином в Башне был некто, засевший в помещении центрального пульта на техническом этаже (возможно, и не человек, а просто смертоносный хаос), а хозяином его жизни (и еще восьми молодых отчаянных жизней) — этот квадратный мужчина среднего роста с холодными безжалостными глазами. Перед ним стояла задача — цель, оправдывающая любые средства. И Дубенский не чувствовал ни тени сомнения: ни в голосе, ни в жестах капитана. Это был человек, готовый (и наверняка не раз делавший это) идти по трупам. В том числе, и по его, Дубенского, трупу.
До сегодняшнего дня он видел лишь одного такого человека — Мерзликина. Казалось, босс, разговаривая с людьми, изо всех сил стремился скрыть свою истинную сущность. Его подвижное некрасивое лицо складывалось в тысячу смешных и нелепых гримас, но иногда злобная решимость зверя все-таки прорывалась наружу, и в такие моменты Дубенскому становилось страшно.
А Кондратьев… Он ничего и не скрывал. Наоборот, он показывал Дубенскому, что знает, как заставить его взобраться по этим скобам до самого пятидесятого этажа.