Батраки
Шрифт:
— Не так-то страшно на чужбине. Не верьте. Везде богу молятся и люди есть всякие: и злые, и добрые.
— Найти их мудрено.
— А я ни у кого милости не буду просить. Только бы господь дал здоровье…
— Храни тебя матерь божья!
— Стану я работать что есть силы, так и обходиться со мной будут, как с человеком, а не как с собакой! Сколько лет я тут работаю, а сказал мне кто ласковое слово?
Он привстал на нарах.
— Боже милостивый! — прошептала Маргоська.
— Ведь я ничего даром ни у кого не возьму, на добром слове — и то скажу спасибо… Но у нас тут живодеры, а не люди, верно вам говорю… Боже упаси к ним сунуться или попасться на глаза: заедят! Или укусят так, что жить не захочешь… Господа! Они весь свет арендовали у господа бога, а не заплатишь им — ничем не дадут попользоваться. У них и почести, и всякие чины, а мы должны скакать перед ними на задних лапках… Для них и все удовольствия, и танцы, увеселения и корчма, а для бедняков ничего! Собачья конура да навоз…
— Уж не обидел ли кто тебя? Скажи!
— Э, обидел!..
— Говори же!
— Я не про один раз толкую, а тут, видать, всю жизнь такое творится…
— Так не лезь к ним!
— А куда я пойду? У меня своей земли нету, куда мне деваться?
— Ох, нету, сынок, нету, даже и клочка!
— Вот мне и надо нажить!
— Боже милостивый! Наживешь ты!
— Наживу! Было бы только здоровье…
— Хоть ты и будешь здоров…
— На все божья воля. Пойду по свету и буду искать работу, покуда не найду…
— Юзусь! Юзусь!..
— Не плачьте, ведь я вернусь; хоть на краю света буду, а прилечу, когда вы напишете мне…
— Хорошо бы так! Боже милостивый! Это легко сказать!
— Вот увидите, что вернусь…
— Свет велик, кто знает, что с тобой может стрястись…
— На все божья воля! Но и тут смерти не миновать. А лучше мне, чем весь век мыкаться, год или два поработать в людях, зато потом жить не хуже других. Что же, буду я от них куска ждать, как голодный пес? Будь я бесчувственный, меня бы эта обида не жгла. Но ведь собака — и та не бесчувственная, а у человека душа! Душа-то болит!..
— Ох, болит, болит…
— Сами знаете, не зря я говорю! Не могу я тут оставаться… Эти богачи, что за ручьем, взъелись на вас да на меня и, где ни случись, нас поносят. Старый Хыба понимает, что никто за нас не вступится, никто не защитит. Всю жизнь он попрекает нас этой скалой проклятой, где наша хата стоит. Ну, что ему в ней, скажите! А про то он не упоминает, что покойный тато кровавым трудом заработал этот клочок земли!.. Никогда не упоминает! Он бы хотел, чтобы мы все лето на него работали даром, а о том не спрашивает, есть ли у нас на зиму десяток картошин! Только бы ему было хорошо, а батраки пускай с голоду подыхают…
— Верно это, верно!
— Что так жить, что совсем не жить — все равно… Лучше уж сразу околеть…
— Не богохульствуй!
— Всю жизнь прислуживать нивесть кому, работать не покладая рук с утра до ночи и не иметь за это куска хлеба? Нет, уйду, будь что будет! Заработаю, тогда вернусь…
— Юзусь! Юзусь!
— Не плачьте, мама. Ничего со мной не сделается. Есть же там наши люди…
Он встал с постели и, одеваясь, уговаривал мать не расстраиваться.
— Но с чего это тебе пришло в голову? — спросила она, стараясь сдержать слезы. — До сих пор ты ни словечком не обмолвился.
— Сказали мне вчера ребята в костеле…
— Тоже собираются?
— Да, немало народу пойдет. Подбивают меня завтра итти… Ну, я им ничего не обещал, ждал, что вы скажете…
— Что я скажу! Боже милостивый…
— Я и так и этак думал, пока шел из костела.
О корчме он не упоминал, про себя затаил обиду. Он чувствовал, что ожесточение, придававшее ему силы, смягчится, если он расскажет матери.
«Дождетесь вы, псы поганые, — грозился он мысленно, — вы у меня еще запоете!»
— Так думаешь завтра итти? — жалобно спросила мать.
— Пойду, мама. Будь что будет!
— Ну что ж… — заколебалась мать. — Ступай с богом, придется нам без тебя тут перебиваться. Только денег у нас нет… Как быть?.. Не итти же тебе без гроша в такую даль. Надо хоть на дорогу…
— Да, надо! — призадумался Юзек. — Знаете что, матуся? Продайте коз…
Но он тотчас испугался своего предложения и робко посмотрел на мать, не понимая, как это ему пришло в голову. Может быть потому, что не было ничего другого.
Только и были у них в хозяйстве — эти две козы. Их молоком они и жили все лето.
— К зиме все равно вам придется их продать, — заметил Юзек, кормить-то нечем.
— Продать коз… — мать замолчала. Ей представились долгие голодные месяцы без молока. — Да что толковать по-пустому. Нет у нас ничего другого… Думай — не думай, а продать придется. Ну, до зимы прокормятся козы молочаем, а когда морозы начнутся да вьюги, что им давать? Ничего тут не надумаешь, как нужда заставит, так и сделаешь. А когда ярмарка? — спросила она.
— Завтра!
— Правда, вторник… Так ты завтра пойдешь?
— Да надо. Они будут ждать меня у костела.
— Ну что ж! На то, видно, воля божья… Зося! Вставай, пора! Уже день на дворе!
Разбудив девочку, она утерла непросохшие слезы на лице, тяжело вздохнула и принялась сызнова разводить давно погасший огонь.
Зося соскочила с лавки, застланной гороховой соломой, и подбежала к ведру — умываться.
— Уже белый день на дворе! Как же это я!
— Вот и дивись теперь! — пожурила ее мать.
Она быстро приготовила завтрак, и, как всегда, они сели втроем за стол, но сегодня молча вкушали дары божьи…
После завтрака все принялись за работу.
Зоська погнала коз.
— Только попаси их хорошенько! — вслед ей крикнула мать. — Завтра уже не придется.
— Почему?
— Поведем их на ярмарку…
— Продавать? — огорчилась Зося.
Юзек притащил хворосту для печки и весь день что-то ладил по хозяйству. Маргоська прибирала хату и втихомолку плакала по углам. Медленно тянулся этот печальный день. Столько дел они переделали, а ночь все не наступала.