Батраки
Шрифт:
«Молодец мужик!» — говорили о нем дальние крестьяне, зато соседи ругали его на чем свет стоит — и не диво. С соседями всю жизнь знаешься, а с дальними от случая к случаю.
Сыновей у него было трое. Баба его померла в пост, только позабыл он, в какой год… да это и неважно, померла — и нет ее… а жаль! Остался дом без хозяйки. От нужды женил он сына и взвалил на себя лишнюю заботу: не ладила молодая с другим его сыном, Собком. Грех с ними да и только…
За снохой, правда, взял он две или три сотенных и корову, но как-то это разошлось, что и не видно в хате. Что баба с собой приведет, то, говорят, если волк не съест, само подохнет…
Чудной был его старший сын, Ясек. Не шумел, не ругался, но целыми днями ходил мрачный, как ночь…
— Как задумает что, иной раз неделя пройдет, ни с кем словом не обмолвится… такой думщик! И в кого он пошел? Мать-то была говорлива… да что! на минуту рта не закрывала, и я, слава богу, за словом в карман не полезу… а этот уж такой!.. Наказание господне… — жаловался людям старик, а про себя говорил: «Думай, думай! Хоть до страшного суда будешь думать, ничего не надумаешь…»
Никто не подозревал о безмолвной борьбе между Яськом и стариком. Это была борьба двух талантов — с одной стороны неосознанная, с другой — сознательная и упорная.
Отец, опытный хозяин, ловкий в обхождении с людьми, был известным мастером. Он сооружал лесопильни, мельницы и крупорушки, был колесником и столяром на всю деревню и округу. О нем слышали везде и носили ему работу из окрестных деревень — пока не подрос сын.
Ясек уже мальчишкой вырезал свирели, чинил гармоники и работал с отцом в кузнице. Со временем отец передал кузницу ему, с радостью заметив, что сын тянется к учению. Но что же? Кузница Яська не удовлетворяла, он принялся что-то мастерить на лесопильне, сделал новые колеса, наладил мельницу — и отец с ужасом убедился, что сын знает больше его.
«И откуда это у него берется? — думал старик, — родился он с этим, что ли?»
Однако не показывал виду: ждал, что будет дальше.
В свободное время Ясек постоянно что-нибудь мастерил в кузнице или, подперев голову, сидел на лесопильне. Приносили люди работу — он словно просыпался и мигом выполнял заказы. Его уже везде знали. Он делал колеса, шестерни и новые железные плуги, на досуге чинил часы и мастерил даже ружья и скрипки.
Слух о нем далеко разнесся. На отца никто уже не смотрел — его затмил сын.
Что творилось в сердце отца — никому не известно. Старик не мешал Яську, жил, как и прежде, но когда заслуженно хвалили работу сына, весь зеленел и, тихо выругавшись, запирался в хате. Казалось, он совсем забросил «мастерство» и работал только в поле.
— Есть там сын, пусть вам и делает, — отвечал он, когда приходили его звать. — Я уже этим не занимаюсь.
Но не то у него было на сердце. Старик задумал сделать что-нибудь такое, что сыну было бы не по плечу. Он еще не знал что, но чувствовал: сделать нужно, не то люди станут говорить: «А знаете, Ясек искуснее отца».
— Мы еще посмотрим, кто искуснее! — бормотал он, все более ожесточаясь, и искоса поглядывал на сына.
Ясек, не подозревая о гневе отца, молча возился в кузнице или, подперев голову руками, думал, сидя на лесопильне.
— Думай, думай хоть до страшного суда! Ничего ты не надумаешь, — повторял старик и жаловался людям на сына, такой-де он «думщик и мямля».
Люди смеялись и в глаза сочувствовали старику, что зря потратил он столько труда и времени, стараясь дать сыну «талант в руки», — но работу несли Яську.
И Хыба в душе презирал людей.
— Им бы только пожрать, скотам, — втихомолку ругался он, — одна у них забота — о брюхе, вот и думают, что все такие…
Хыба чувствовал себя гораздо выше соседей, хотя ладил с ними; да что поделаешь, приходится ладить. Но он не мог понять, как это Ясек разговаривает со всякой батрачкой (хотя вообще он немногословен) и иной раз даже отложит работу почтенного хозяина, а уж ей заклепает заступ…
— Не может он знать больше моего, — утешал себя в таких случаях старик, — а то не стал бы он с кем попало якшаться. Вот Собек — тот не такой, хоть он и не мастер…
И правда, Собек совсем не походил на Яська. Вертопрах он был, каких мало, драчун и забияка, известный на всю деревню. В корчме ни один праздник без него не обходился, а раз был он, то была и драка. Шкура у него продубилась, столько его колотили, но ему все было нипочем. Люди не любили его, но боялись. Он это знал и старался еще больше нагнать страху дикими выходками. Дома он со всеми ссорился. Особенно страдала от него невестка. Некому было за нее заступиться. Ясек все время торчал на лесопильне; спасибо, хоть ночевать приходил в хату…
Собек насмехался над Яськом, подлаживался к отцу, и ему сходили с рук такие проделки, которых меньшому, Войтку, отец бы не спустил.
— И никогда этот паршивец, — так называл Войтка старик, — не придет, если что набедокурит, не повинится, а только прячется по углам. Думает, я к нему пойду с повинной!.. Пропадешь, прохвост, если так и будешь делать. Погоди-погоди! — грозился старик. — Не слушаешься отца, так послушаешься плетки!
Войтек смеялся в глаза, что выводило из себя старика, и убегал в деревню или за ручей к Маргоськиной Зоське. Случалось, по три дня его не видали дома. Это особенно сердило отца.
— И чего он туда бегает? Есть, что ли, в хате нечего этому паршивцу!.. Сходи-ка, Хазьбета, за ним, — говорил он снохе, — а то я пойду, так все кости ему пересчитаю! Да накажи ты этим побирушкам, чтобы они моего малого не зазывали к себе! Покуда терплю, терплю, а…
Хазьбета уходила, но обычно возвращалась одна.
Тогда старик впадал в ярость и проклинал час, когда пустил на свою землю этих окаянных нищих, которые сманили его малого.
Видно, позабыл старый Хыба, что не он, а отец его женил проработавшего у него долгие годы батрака на сироте Маргоське, отвел им место за ручьем и дал лесу на хату. За это они должны были помогать ему в поле — и помогали.