Чтение онлайн

Я надавил на педаль газа и врезался в бок пикапа как раз в тот момент, когда убийца выстрелил.

Никого не задев, снаряд улетел в небо, а грузовик опрокинулся на бок и со скрежетом заскользил по бетону. Когда я выбрался из груды металла, возле пикапа я обнаружил стрелка, молодого человека с густыми спутанными волосами, лежавшего на животе в луже крови.

— Помогите, madr'e mia, ayudame, [24] — простонал он.

— Что болит?

— Спина, ноги, aiyee Dios. [25]

— Я помогу тебе.

Глубоко вогнав пистолет убийце в зад, я выстрелил.

Он еще что-то кричал, когда в отдалении неожиданно раздался взрыв, и столб огня взметнулся в черное небо.

Чья-то любопытная душа открыла «дипломат».

Все, что происходило потом, было как в тумане. Даже после лечения, по прошествии почти десяти лет, кое-где у меня в памяти до сих пор осталась пелена. Проще говоря, я тронулся. Стал психом. Но никто так и не узнал, что я украл деньги. Даже когда это уже больше ничего не значило, я оставался героем в глазах сотрудников моего департамента, тех, кто не имел ни малейшего представления о трагическом правосудии, свершившемся той ночью.

Заботливые городские власти надолго упрятали меня за казенный счет в странное закрытое заведение, где было много лошадей. Меня навещали полицейские, старые друзья, один раз даже Рико приезжал, но я не был им особенно рад. Слишком много всего происходило у меня в голове. На некоторое время я подружился с одним из пациентов — летчиком, выжившим в катастрофе, в которой погибли почти все его пассажиры. У нас было много общего, хотя я никогда не рассказывал ему, почему. Мне казалось, что он не так уж сильно болен, но я ошибался, потому что однажды ночью он вскрыл себе вены.

После этого я держался особняком. Никогда не ездил ни на одной из местных лошадей. Постепенно я почувствовал, что началось выздоровление, потому что стал думать не только о прошлом, но и о будущем. Психиатры говорили, что это хороший знак, конец разрушающей стадии печали и горя и начало чего-то лучшего. Они этого не говорили бы, если бы знали, какое будущее я себе представлял.

Должно быть, подействовал какой-то пусковой механизм, о котором я не подозревал, потому что одной прекрасной осенней ночью я понял, что готов, и, проведя более двух лет среди психиатров и лошадей, сбежал оттуда навсегда. Я просто вышел из своей аккуратной маленькой комнатки, вскарабкался на стену, скорее защищавшую, чем устрашавшую, и через двадцать минут уже ехал в грузовике с женщиной-водителем, которая догадалась, конечно, что я сбежал из лечебницы, но ей было плевать.

Следующие несколько лет были временем, о котором я стараюсь не вспоминать: суровое время, проведенное в шкуре незнакомого мне человека. Но как-то я и это пережил. Рико начал меня разыскивать, наконец нашел и помог исцелить душу, а пять лет назад я приехал в Ватикан в почти священническом облачении и с исцеленной душой.

Все случившееся не кажется мне таким уж странным, когда я об этом задумываюсь. Масса людей, перенесших крушение судьбы, находит пристанище и обретает гражданство, становясь пылинками в сумерках Ватикана. Теперь я это понимаю. Но как можно думать об этом в окружении еще живых воспоминаний о трех женщинах, которых я любил?

В воскресенье ближе к вечеру, накануне того дня, когда был убит священник и сдерживаемые прежде демоны вырвались на свободу, я читал в своей комнате. В дверь робко постучались, и передо мной предстал нахальный семинарист-британец по имени Кларенс, пройдоха, каких мало.

— Брат Пол, надеюсь, я вам не помешал.

Кларенс учился на втором курсе, но мне казалось, что он не из тех, кто намеревался рукополагаться в сан.

— Вовсе нет, я как раз выбирал, почитать мне или подремать.

Кларенс улыбнулся.

— Я по поводу сегодняшнего вечера, брат Пол, собрание общины. Я хотел узнать, можно ли освободить меня от посещения. Мне нужно закончить одно пасторское послание, и еще я хотел отправиться в приход…

Собрания общины представляли собой совместные сотворения молитв раз в неделю, где семинаристов, которые и без того целый день проводили на занятиях, мучили скучными и часто банальными духовными размышлениями какого-нибудь приглашенного священника-умника. Я ненавидел эти собрания не меньше семинаристов, но должен был с осторожностью позволять жертвам сбегать с совместных молебнов, иначе их не посещали бы вовсе.

— Ты ведь работаешь в приходе святой Риты, так? — пошел я на компромисс.

— Да, брат, рабочий район, в конце улице Тибуртина, — назвал он ничем не примечательный район Рима, который с тем же успехом мог называться хоть Ливерпулем.

— У тебя завтра занятия, да? Пасторская работа не должна мешать учебе.

— Совершенно верно, брат. Но я консультирую прихожан, и сегодня днем мне позвонил один человек…

— Кларенс, на дорогу тебе потребуется минут сорок езды на автобусе, так? И еще сорок минут обратной дороги. Это значит, что ты вернешься поздно, возможно, даже опоздаешь на завтрашние занятия.

— Я не опоздаю, обещаю.

Это, видимо, означало, что кто-нибудь подбросит его на мотороллере.

— Хорошо, Кларенс, но только сегодня.

Я был великодушен: мне тоже нужно было сбежать с сегодняшнего собрания.

— Спасибо, брат, — сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Да, кстати, Кларенс…

Он обернулся через плечо.

— Передай ей от меня поклон.

— Кому?

— Той пожилой даме, прихожанке, которую ты консультируешь.

Ну, хоть покраснел от стыда. Может, он в конце концов и станет священником.

Спустя какое-то время я сел в автобус на площади Венеции и, переехав Тибр, поехал до конечной остановки, расположенной за воротами Ватикана.

На ужин были лучшие блюда испанско-карибской кухни: черные бобы чико, рис, сочные жареные плантаны, называемые здесь «мадурос». [26] На столе стояла закуска из жареной свинины и измельченной говядины, но я налегал на жареного люциана, вкус у которого был таким, словно он еще сегодня утром плавал среди тропических рифов. Если подумать, то не исключено, что так и было. Мы и раньше устраивали у него совместные трапезы, но ни разу еще не было так вкусно.