Бега
Шрифт:
Но, протянутая Иволгиным, рука повисла в воздухе.
— Крови на вас много, — вздохнул Малинин.
— Нашли, кого жалеть, — презрительно фыркнул Иволгин. — Двух никчемных забулдыг, подлеца Байстрюкова, проходимца Шкварина…
— Слава богу, Александра Васильевича в вашем поминальнике нет, — сказал Лавровский. — А ведь, вполне, мог оказаться. Зря, что ли вы ему предсмертную записку диктовали.
Иволгин вздрогнул. Впервые, за всё время разговора, холодная невозмутимость покинула его:
— Ложь… Не было никакой записки… Черновик прошения об отставке писали, это верно… Но я его потерял…
— Нет, не дам я вам руки, — сказал Малинин.
— А я бы дал, с удовольствием, — Лавровский приподнялся со стула. — В морду.
Побледневший Аркадий Аркадьевич шарахнулся в сторону. И тут же, видимо устыдившись недостойного настоящего джентльмена испуга, обрел былую самоуверенность:
— К сожалению, не договорились. Надеюсь, вы понимаете, что задерживать меня смысла нет. Какие-либо реальные доказательства моей причастности ко всей этой истории у вас отсутствуют. А здесь я оказался, по той же самой причине, что и вы — заботясь о сохранности важных бумаг…
Лавровский и Малинин переглянулись, возразить им было нечего..
— В таком случае, честь имею кланяться, — сказал Иволгин, направляясь к выходу.
— Аркадий Аркадьевич! — окликнул его Алексей. — Уезжайте-ка вы из Москвы побыстрее и подальше.
— С какой стати?
— Рогожские староверы вам смерть Меньшова не простят.
— На "арапа" берёте? В то что Николай Иванович и Юлия сознались — не поверю, не те люди. Так что нет у вас никаких доказательств моей причастности к этому убийству и ограблению.
— А Козьме Терентьевичу Солдатёнкову доказательства и не нужны. Он меня об одном просил — вы, говорит, только намекните, кто супостат, а там уж мы и сами с ним разберёмся.
Даже при слабом свете фонаря было видно, как побледнел Аркадий.
— Вот и все, — сказал Алексей, глядя вслед Иволгину. — Поехали, друг мой, по домам. Устал, как собака, со вторника толком не спал. А завтра ещё к самому Долгорукову идти.
На Петербургском шоссе им посчастливилось поймать извозчика.
— Когда ты успел, с Солдатёнковым встретиться? — поинтересовался Малинин, у задремавшего уже Алексея.
— С каким ещё Солдатёнковым? — не сразу, спросонья, понял Алексей. — А, вот ты о чем… Да не встречался я с ним — Быковский рассказывал. Это я так, для большей убедительности…
Глава 27. Я ЭТОГО НЕ ПОТЕРПЛЮ!
Московский генерал-губернатор, князь Владимир Андреевич Долгоруков находился в превосходном расположении духа. Поездка в Петербург оказалась очень удачной. Новый император был с ним любезен, похвалил за порядок, поддерживаемый во второй столице, пригласил к завтраку. Успешно решились и все накопившиеся дела по линии министерств внутренних дел, финансов, государственных имуществ, народного просвещения и прочих ведомств… Радовало и то, что за время его отсутствия в городе ничего неприятного не случилось. Напротив, Аристарх Карасёв сумел разобраться с весьма неприглядной историей в беговом обществе.
— Каков мерзавец! — воскликнул князь, имея в виду Иволгина. — А ещё из такой хорошей семьи. Сегодня же велю его из Москвы выслать, сегодня же…
Кутаясь в шёлковый халат, князь прохаживался по своему огромному кабинету. Нехорошо с Колюбакиным получилось, подумал он, напрасно обидел, следовало его во вторник принять, выслушать. Ладно, буду сегодня с ним на бегах полюбезнее. А вот, что с Лазарем Соломоновичем делать? Ишь ты, губы раскатал — тотализатор Императорского общества ему на откуп подавай. Но с другой стороны, он прекрасный человек, никогда в помощи не отказывает.
— Вот, что, господа, — приняв решение, сказал Долгоруков. — Роль Полякова во всем этом не совсем понятна. Да и сам он чуть жертвой проходимцев не оказался. Они из него денег потянули бы. Я его, конечно, пожурю. Но вас попрошу об этом молчать. Даёте слово?
— Обещаем, Владимир Андреевич, — за всех заверил Карасёв.
А Алексей, в очередной раз, забывший о том, что собственный язык худший враг, добавил:
— Мы, ваше сиятельство, всё знаем, да молчать умеем.
В приемной аудиенции дожидался, одетый в темнозеленый с фиолетовыми воротником и обшлагами, шитый серебром мундир Императорского человеколюбивого общества, при анненской ленте через плечо и многочисленных российских, турецких и персидских орденах, Лазарь Соломонович Поляков.
Мундир и ордена ему, как и любому другому купцу, обходились дорого — десятки тысяч рублей в виде добровольных пожертвований на богадельни, воспитательные дома и другие благотворительные заведения. Зато недавно он получил чин действительного статского советника, а следовательно и право именоваться "превосходительством". Даже анекдот по этому поводу кто-то сочинил:
"Ну и хочется вам затруднять свой язык? Лазарь Соломонович, Лазарь Соломонович! Зовите просто — ваше превосходительство".
Увидев Карасёва, Поляков чуть не бросился ему на встречу:
— Аристарх Матвеевич, я очень-очень рассчитываю на ваше беспристрастное отношение ко мне.
— Не сомневайся, Лазарь Соломонович, — пробасил Карасёв. — Все по справедливости доложил, лишнего не прибавил.
Банкир вошел в кабинет генерал-губернатора и сразу же послышался начальственный крик:
— Что вы себе позволяете?!… Что мне с вашей вины?!… Как вы посмели!
— Пойдемте, пойдемте, — поспешил Карасёв увести Лавровского и Малинина из приемной. В одном из многочисленных переходов генерал-губернаторского дома, он, улучив момент, протянул им конверт:
— Здесь пятьсот рублей, будет вам хоть на что на бегах сыграть.
Малинин вознамерился было поинтересоваться, откуда эти деньги, но старый полицейский волк опередил его. Приложив палец к губам, он сказал:
— Нашёл — молчи, украл — молчи, потерял — молчи…
В этот день публики на бегах собралось значительно больше обычного. Да это и понятно — разыгрывался приз в честь самого хозяина города. Многие приехали не столько из любви к рысакам, сколько из желания засвидетельствовать почтение Владимиру Андреевичу, лишний раз попасться ему на глаза.