Беглец
Шрифт:
Семеныч молниеносно почувствовал на мгновение боль от царапин и укусов дикого животного на своих руках. И в этот момент волк сжался, истошно заскулил, и, взвизгивая, превратился в туманное полупрозрачное пятно, которое быстро растворилось.
Она стала опускаться на колени, точно падала от бессилия.
И пропала тоже.
Небо постепенно принимало привычный утренний голубой цвет. Появлялись дома, дороги, машины, люди. Словно тряпкой кто-то стирал толстый слой пыли со стекла, под которым проявлялась обычная действительность.
Семеныч продолжал стоять, напряженно вглядываясь, все ли встало на свои места. Набрал Ее номер телефона.
«Аппарат абонента выключен или наход…» – сбросил.
На работу Она явилась в отвратительном расположении духа. Ни с кем не здороваясь, пролетела в свой кабинет.
Она не понимала, как нужно реагировать. То есть, как нужно, Она как раз понимала: надо было незаметно подождать, пока освободится Семеныч, и уж потом к нему подойти и поздороваться.
«Точно я ему чужая! Как будто я никто! Как будто меня нет!» – негодовала Она. То, что Она сама себя раньше вела абсолютно также, если рядом оказывались знакомые Ее семьи, сейчас Ей в голову не приходило. В настоящем – Ей было больно и обидно.
Взглянув на кучу старых документов в углу кабинета, Она решила разобрать бумаги по коробкам и отправить в архив. Лучшего настроения для нудной и пыльной работы и придумать было нельзя.
Документы Она складывала нервно, с раздражением. Так же и заклеивала коробки скотчем, не обращая внимания, что острая бумага то и дело царапает Ей руки до крови.
Лишь спустя время, когда все было сделано, Она немного успокоилась.
Подставив руки под воду и почувствовав боль, Она обнаружила множество мелких порезов и царапин от бумаги и канцелярского ножа.
Семеныч вечером слушал тяжелую музыку в наушниках. Он не любил ничего делать в такие моменты, потому что любое дело отвлекало его. Он мог только лежать или ходить по квартире. Тяжелая музыка помогала абстрагироваться от пустоты, которая заполняла его душу. Музыка создавала иллюзию энергии, но эта иллюзия успешно мешала Семенычу сойти с ума.
Ум, по мнению Семеныча, иногда оказывался слишком бессмысленным инструментом.
Проанализировать произошедшее у Семеныча не получалось. Утром он настолько сильно разозлился, что твердо был уверен, что Ее видит в последний раз. Ничьи капризы и истерики Семеныч переносить и терпеть не собирался, тем более, какой-то девчонки, которую едва знал. Утром Она выглядела совершенным ребенком: обиженный взгляд исподлобья, рассерженно отталкивающие его руки, слетающие с губ дерзкие слова. Семеныч поражался, какой глубины была нежность к Ней ранее, а последующая ненависть по силе не уступала.
Происходящее далее Семеныч мог бы объяснить себе, если бы он принимал наркотики, алкоголь или находился бы под влиянием психологического давления.
Он уже не слышал музыку в наушниках, поскольку слишком сильно углубился в события сегодняшнего дня, точнее в эмоции, ими вызванные. После того, как неправдоподобное изображение кошмара исчезло за окном, раздражение Семеныча тотчас снова сменилось любовью и симпатией к Ней, тревогой и болью за Нее. Затем были непрерывные совещания, куча проблем, суета, звонки – все это промчалось, как в тумане. Семеныч не напрягался, не вникал, словно все проходило, не касаясь его, будто и не с ним. В голове у Семеныча был полный сумбур. И Она, такая маленькая и сердитая, стояла перед глазами.
«Мне все это показалось. Не было никакого волка, осени и Ее за окном. Почудилось. Я заснул стоя. Такого быть не может, – ходил он по комнате. – Она, всего лишь, избалованная девчонка, и ничего кроме. Мне это совсем не нужно. Отношения с женщинами должны приносить радость, а не неприятности. И лучше, по-моему опыту, если они дольше пары ночей не будут продолжаться».
Но тут сердце защемило тоской, когда Семеныч представил, что больше Ее не увидит. В большинстве случаев, он умел, если и не сразу, но принять решение о том, что делать, или о том, чего не делать. Но только не в этом случае…
– Катенок! – позвал Семеныч. – Что теперь делать-то?
«Ничего не делай! Нельзя делать того, в чем ты не уверен».
– А что это происходит? Это любовь?
«Любовь – это всего лишь слово, которое придумали люди. Оно ничего не объясняет. Что происходит, то и происходит. Тут от тебя не так уж много и зависит. Это больше, чем ты. Это больше, чем Она. Вы слишком «подошли». Ваше «соединение» дает очень сильный эффект. Я не могу тебе объяснить, потому что для объяснения этого явления, слов еще не придумали».
– Может быть, нам лучше расстаться?
«Глупый ты, Семеныч».
– Почему, Катенок?
«Вы не сможете теперь сами расстаться. Неважно, захотите этого вы или нет. Образно говоря, вы стали камнем, на котором начало строиться новое здание, и вытащить этот камень из фундамента у вас не получится».
– Что ж теперь ни от меня, ни от Нее ничего вообще не зависит?
«Зависит, но не многое. Не терзайте друг друга понапрасну. Вы ничего по существу, изменить уже не сможете. К примеру, ты сможешь поцарапать себе руку, но серьезно повредить ее не дадут. Вы даже не сможете теперь сами даже умереть, я уж не говорю о том, чтобы расстаться. Ваши жизни теперь полностью вам не принадлежат. Вы вольны еще в ограниченных пределах действовать самостоятельно, но ничего существенного от вас уже не зависит».
– Мне это не нравится! Нас будут вести, как скотину, на бойню?
«А почему ты не возражаешь против принятых людьми физических законов? А нравится ли тебе, например, гравитация?»
– Катенок! Причем тут гравитация?
«Как гравитация ограничивает ваши передвижения, так и другие, неосознаваемые вами, законы мироздания ограничивают ваши другие возможности. Никто вас не собирается вести на бойню. Вам будут всего лишь ставить препятствия там, куда вам идти не следует».
Семенычу нестерпимо захотелось увидеть Ее. Просто увидеть и убедиться, что все хорошо. Но был поздний вечер. Да и прошедшее утро, похоже, поставило большую помарку на этом вольном сочинении.