Беглецы
Шрифт:
– Ну, слава Богу, причалили! – с облегчением вздохнул кто-то из стоявших у борта.
– Выходють, выходють, глядите! – заметил другой.
– Да нет, сидят еще. Япошки подбежали к ним. Вижу, как будто не пускают на берег наших, за руки хватают, в груди тычут!
– Да что ты!
– Ей-Богу, не пускают! – подтвердил глазастый Ванька Рюмин. – А ну-ка, у адмирала попытаем – у него труба подзорная. Гей, ваша милость, чего там видно? Али не пускают нас узкоглазики на берег свой?
Беньёвский, бледный от волнения, кусавший губы, не отрываясь смотрел в трубу и ответил на вопрос не сразу:
– Да, да, не пускают! Сволочь желтая! Но господин Хрущов все-таки на берег вышел, доказывает что-то, руками машет. У-у, басурманы! – и крикнул канонирам, Панову и Батурину: – Орудия готовы? Рукой махну – палите ядрами поверх голов! Мы их проучим, неучтивцев!
– Да уж поучи ты их, неласковых! – плаксиво попросила Агафья Бочарова, а Беньёвский все смотрел в трубу.
– Петр Алексеевич тюк с мягкой рухлядью из ялбота вынул, потрошит. Одному дает песца, другому. О, сие весьма разумно! Вот, черт, всем-то не давай, не напасешься на всех мехов-то!
– Ну а что японцы? – осторожно поинтересовался Михайло Перевалов.
– Берут, берут. На себя примеривают, за пазухи суют и уж поклоны бьют дипломату нашему.
– Еще бы! – хмыкнул Волынкин Гриша. – Кто ж от дармовой подачки-то откажется да кланяться не будет. Кланяться нехитро, не переломится спина.
Стоявшие на галиоте разглядели, что Хрущова, то ли обнимая, то ли почтительно поддерживая, повели в сторону низких беленьких домиков, обнесенных невысокой стеной-забором.
– Куда ж повели его, ребята? – удивленно воскликнул кто-то. – И зачем он товарищей своих в лодке оставил?
– Известно куда, – смекнул Тимошка-артельщик, – угащивать, должно! Ежели б на пытку, то Петр Лексеич таких вавилонов ногами бы не вытанцовывал!
Хрущова не было видно около получаса. Беньёвский бегал по палубе сам не свой, едва удержался, видели, чтоб не вырвать из рук Батурина дымящийся пальник да не опорожнить ствол медной трехфунтовой пушки, нацеленной на берег. В это время десять отправленных с дипломатами стрелков-гребцов сидели в шлюпке, а Винблан прохаживался рядом. Но вот все увидели возвращающегося Хрущова, направлявшегося к берегу в сопровождении разноцветной толпы туземцев. Самые зоркоглазые разглядели, что шел он походкой не слишком твердой, обняв двух низеньких японцев, едва лишь достигавших его плеч.
– Ай да молодец, Петр Алексеич! – загоготали мужики. – Что ему законы японские – шумницы*[пьяницы] по своим законам живут!
– Да, славно наугощали узкоглазики посланца нашего!
Беньёвский, довольный удачным исходом миссии, тоже улыбнулся. Он видел, как Хрущов, сопровождаемый толпой японцев, добрался до ялбота, как два туземца перенесли его через сажень воды, в то время как гребцы взялись за весла. Человек двадцать японцев, столкнув в воду длинные узкие лодки свои, взялись сопровождать ялбот до галиота.
– Детушки, глядите! – воскликнул Беньёвский, показывая трубою на кортеж. – Как не ликовать, видя столь изрядную встречу посланца нашего! Говорю вам, так и везде встречать вас станут! Вельми гостеприимны и сердечны все жители заморские! Здеся вам не российские порядки тиранские!
И мужики ликовали:
– Ну а говорили, что душегубцы япошки, изверги!
– А я вам, дурням, говорил, – горячился Гундосый Федька, – врет все Устюжинов Ивашка – научен господами врать нам всяко!
– А не давать впредь Ивашке веры! Не давать! Гляди, как принимают наших, – яко государевых посланников!
– Да наш Петр Алексеич государевых не хуже будет! И статью удался, и гласом!
Между тем ялбот и лодки японские подплыли к галиоту, гребцы сушили весла, добро усмехались, кивая в сторону Хрущова, которого за время плаванья и вовсе развезло. Он мычал, намеревался в воду через борт перевалиться. Слышно было, как говорил посланник заплетающимся языком:
– Вы, хамы, держать меня не смейте! Япония мне мила! Сердца парадиз, вертоград души моей! Жить здесь желаю, японцем быть желаю! Бонз тутошних в маковки стану лобызать! Крест сыму! Японку в дом возьму, япошек плодить буду!
Мужики по трапу поднялись на борт, а ялбот с полубесчувственным Хрущовым на талях подтянули. На палубе, пока не увели его в каюту, бормотал он прежнее – о том, что желает стать японским подданным и жить в Японии.
– Чем же его попотчевали? – с едва заметной неприязнью спросил у Чурина Беньёвский. – Раньше он вроде и поболе выпивал, да околесицы такой не нес.
– Сейчас узнаем, полагаю, – ответил штурман. – Видите японцев в лодках?
– Ну, вижу.
– Торговать к нам прибыли. Надо бы пустить их на палубу, посмотрим, чем японская земля богата.
Беньёвский недоверчиво смотрел на лодки, сновавшие под бортом корабля.
– А не опасно?
– Чего там! Корабль британский – для них земля чужая. Здесь мы хозяева, британцы, – усмехнулся Чурин. – Пущай они боятся.
– Ладно, допустить японцев! Да о товарах наших позаботься, побольше вынеси да побогаче. Встретим с респектом надлежащим. Пусть знают нас... британцев, – и усмехнулся тоже.
Пока поднимали на борт привезенные японцами корзины с зерном и рисом, бочонки глиняные с водой и фрукты, «британцы» таскали из трюма российскую мануфактуру купца Казаринова – материи цветные, скобяной товар, недорогие украшенья женские.
– Подарков делать никаких не сметь! – строго приказал Беньёвский. – Довольно с нас того, что господин посланник по легкомыслию полсорока соболей уж роздал. Не тот расклад, ребятушки, чтобы добром кидаться. Земелька наша далеко, взять негде будет. Все наше токмо в обмен идет.
Японцы, худощавые, с покорностью в глазах, неопределенного возраста мужчины, поднимались на галиот и становились у борта, почтительно вначале поклонившись. Были они босыми, в коротких халатах-азямах, с головами, выбритыми до половины, с косицами, завязанными туго-туго и торчавшими на затылке вверх. Кое-кто прикрылся от жаркого солнца зонтиком, другие обмахивались расписными веерами.