Чтение онлайн

В пьесе Белинский показывает трагедию русского народа: полное бесправие крепостных, постоянное унижение их человеческого достоинства, дикие телесные наказания, сдачу «провинившихся» в рекруты, непосильную барщину, разорение крестьянских хозяйств. Белинский делает вывод, что крепостные отношения «противны правам природы и человечества, правам самого рассудка». Красной нитью через всю драму проходит мысль о необходимости просвещения для страны и о пагубном влиянии крепостного права.

В пьесе имеются подступы и к революционным идеям. Ее главное действующее лицо — образованный, умный и благородный крепостной Калинин заявляет, что люди имеют право нарушать законы крепостного общества, и с восторгом вспоминает «героев древних и новых времен»: «великого мученика свободы» Брута и патриота Сусанина. Надо вспомнить, что Брут и Сусанин были любимыми историческими личностями Рылеева, на которого, как и вообще на декабристов, намекает Белинский своими «героями нового времени».

В спорах Калинина с его другом Сурским на религиозные темы выражены размышления и сомнения самого Белинского, его разрыв с официальной религией. Возражая Сурскому, советовавшему «терпеть здесь, чтобы наслаждаться там», Калинин говорит: «Неужели это премудрое и милосердое существо, которого мы называем богом, посылает людей на землю, как колодников на каторгу?» (3, 1, 462). Калинин признается своему другу, что раньше он был очень религиозен, но в последнее время в нем поселилось какое-то мрачное сомнение, которое, «как пожар разрушительный», истребило в нем «доверенность к промыслу» и веру в высокое.

Будучи еще совершенно неопытным в делах идеологической борьбы, Белинский мечтает о том, чтобы его драма была напечатана или поставлена. Он представляет ее в Московский цензурный комитет. Тот запрещает драму как противную «религии, нравственности и российским законам». Сам Белинский за нее исключается из университета, хотя официальное постановление мотивирует исключение «ограниченностью способностей» (!) будущего великого критика. Такое возмездие за открытый политический протест не было слишком суровым для того времени. Но к Белинскому было применено и другое средство подавления «вольнодумства» — невозможность поступить на государственную службу. В результате он оказался в тяжелейшем материальном положении. Все происшедшее стало для Белинского серьезной политической школой. Он понял, что против существовавшего строя нельзя было бороться открыто, лицом к лицу, что оставалась, по словам Герцена, лишь одна возможность борьбы — вести подземные мины.

В поисках путей освобождения России Белинский обращается к философии, которой он всегда интересовался. Еще в гимназии товарищи прозвали его «маленьким философом». Хотя в университете кафедра философии после восстания декабристов была закрыта, именно в университетских стенах Белинский начал знакомиться с немецкой классической философией. Профессор физики и сельского хозяйства М. Г. Павлов и профессор изящной словесности Н. И. Надеждин излагали студентам сущность учения Шеллинга. Кроме того, передовые студенты, по свидетельству К. С. Аксакова, самостоятельно изучали натурфилософские сочинения Шеллинга.

Особенно большую роль в освоении Белинским достижений мировой философии сыграло его сближение с кружком Станкевича. Он близко сошелся и с самим Н. В. Станкевичем, и с его друзьями — М. А. Бакуниным, В. П. Боткиным, К. С. Аксаковым и другими, а затем и с членами кружка Герцена и Огарева. Станкевич и его друзья упорно изучали идеи немецкой классической философии: отчасти Канта и Фихте, больше Шеллинга и в дальнейшем Гегеля. Хотя члены кружка по своим идейным убеждениям отличались друг от друга (радикально настроенные и умеренные, будущие западники и будущие славянофилы), но все они интересовались вопросами современности и были противниками крепостничества.

Через кружок Станкевича Белинский установил связь с журналом «Телескоп» и его издателем, видным критиком 20—30-х годов Надеждиным. Как отметил еще Чернышевский, Н. И. Надеждин стал «образователем» Белинского, а его критика, развивавшаяся в направлении к реализму, — «приготовительницей» критической деятельности великого русского мыслителя (см. 45, 164, 177, 179). Однако в дальнейшем их идейные пути разошлись, и Белинский выступал в печати с критикой отдельных статей Надеждина.

С 1833 г. Белинский начал печататься в «Телескопе» и в приложении к нему — «Молве» как никому не известный переводчик с французского языка. И вдруг в 1834 г. в «Молве» появилась его статья, сразу привлекшая к нему внимание всей мыслящей России. Статья эта называется «Литературные мечтания (Элегия в прозе)». Она посвящена прежде всего литературным вопросам, однако далеко не только им. «Литературные мечтания» представляют собой первый литературный и философский манифест только еще намечающейся русской революционной демократии.

Наученный прежним опытом, Белинский многие свои мысли в этой статье излагает эзоповским языком, намекая, что ее надо читать и между строк. «…По особенным обстоятельствам, — пишет он, — впрочем, важным только для одного меня, не могу говорить всего, что думаю» (3, 1, 86). Белинский выдвигает вызвавшее много шума положение: «У нас нет литературы!» Положение это было ошибочным, критик от него потом отказался, но по существу за этой ошибочной формулой скрывался глубокий смысл. Она явилась резким протестом против господства в литературе таких реакционных авторов, как Булгарин, Сенковский (барон Брамбеус), Греч, Кукольник и др. Доказывая, что все написанное этими авторами ничего общего не имеет с художественным творчеством, Белинский развивает мысль о тщетности попыток искусственно создать литературу в духе официальной народности. «…Литературу не создают, — утверждает критик, — она создается так, как создаются, без воли и ведома народа, язык и обычаи» (3, 1, 87).

Белинский останавливается на самой больной для передовых русских людей проблеме — на глубокой пропасти, существовавшей между народом и образованными классами. Борясь за сближение интеллигенции с массами, он выдвигает задачу создания народной литературы. «…Литература непременно должна быть народною, если хочет быть прочною и вечною!» (3, 1, 61). И далее: «…народность — вот альфа и омега нового периода» (3, 1, 91).

Провозглашение идеи народности литературы было на этом этапе составной частью философии просветительства Белинского. В эти годы он видит выход для России в широком распространении образования, просвещения, считая, что в результате этого «умственная физиономия народа выяснится», т. е. сформируется народное самосознание. А это, по его мнению, будет означать свободу и счастье для народных масс. По существу Белинский в это время рассматривает просвещение как главную движущую силу истории. В одной из своих рецензий, написанной вскоре после «Литературных мечтаний», он говорит: «…история есть картина успехов человечества на поприще самосовершенствования... Человечество делается лучше… от полного гармонического сознания своего назначения, цели своего существования; а это сознание может произойти от повсеместного, общего просвещения» (3, 1, 191, 192).

Философия просветительства у Белинского пронизана гуманистическими принципами. В своей «Элегии» он призывает к бескорыстному служению человечеству, родине, истине, клеймя путь эгоизма, угнетения слабых, лести сильным, корыстных расчетов, торговли своим талантом. Этим гуманистическим принципам, понятым затем более глубоко, он остается верен до конца жизни.

Философские взгляды Белинского этого периода, как и всякая философия просветительства, имели свои слабые стороны. Противопоставляя добро злу, истину заблуждению, должное существующему, он судит о них отвлеченно. Его идеал носит абстрактный характер, он не выводит его из фактов, а строит априорно. Русские крепостнические порядки Белинский осуждает с точки зрения абстрактного «разума». Видя в распространении просвещения средство для преобразования России, он первенствующую роль отводит сознанию, т. е. подходит к историческому процессу идеалистически. И все же абстрактное «добро», «истина», «разум» служат для него оружием борьбы против крепостнической идеологии.

На философию молодого критика в этот период заметное влияние оказал ранний Шеллинг. Белинского привлекают мысли немецкого философа о единстве всего сущего, об общности материи и духа. Как и Шеллинг, он рассматривает эту общность в русле объективного идеализма, включая в него и религиозные мотивы. В «Литературных мечтаниях» он пишет: «Весь беспредельный, прекрасный божий мир есть не что иное, как дыхание единой, вечной идеи (мысли единого, вечного бога), проявляющейся в бесчисленных формах, как великое зрелище абсолютного единства в бесконечном разнообразии» (3, 1, 30).