Чтение онлайн

Белларион задумался. Затем с сомнением пожал плечами.

— Ваше воображение обманывает вас, Венегоно, — сказал он наконец.

— Если Джанмария задумал избавиться от Фачино, он наверняка воспользуется более эффективными средствами.

— Синьор Белларион, не пренебрегайте паутинкой, которая показывает, откуда дует ветер.

— Ветер дует все с той же стороны, — заметил Белларион. — Но вы еще не сказали мне, чего вы хотите от меня?

— Возьмите сильный отряд и немедленно отправляйтесь в Милан, чтобы обуздать герцога и разделаться с делла Торре.

— Для этого необходимо распоряжение синьора Фачино. Я не могу пренебрегать своим долгом здесь, Венегоно. Мы займемся делами в Милане после того, как падет Бергамо, а это случится очень скоро, поверьте.

— Я боюсь, что тогда будет уже слишком поздно.

Но ни уговоры, ни угрозы не подействовали на Беллариона, и Венегоно пришлось ни с чем отправиться в обратный путь, заявив перед отъездом, что оба они — и Фачино, и Белларион — одержимы слепотой, которую боги посылают тем, кого хотят погубить.

Белларион, однако, решил, что Венегоно попытался воспользоваться им для сведения личных счетов с герцогом, и полученное через три дня письмо от Фачино как будто подтверждало его подозрения. Оно было нацарапано рукой графини Беатриче, которая приехала из Меленьяно ухаживать за своим больным супругом, но подписано самим Фачино, и в нем сообщалось, что Момбелли наконец-то вернулся в Павию и надеется вскоре поставить его на ноги.

«Вот и верь после этого Венегоно, что Момбелли мертв», — сказал сам себе Белларион и посмеялся над его доверчивостью и паникерством.

Но еще через три дня, в понедельник утром, он получил другое письмо, уже от самой графини, которое заставило его иначе взглянуть на визит Венегоно.

«Синьор умоляет тебя срочно прибыть к нему, — писала она. — Он так плох, что мессер Момбелли потерял всякую надежду. Отправляйся немедленно, если не хочешь опоздать».

Известие ошеломило Беллариона. Никогда прежде в своей жизни он не испытывал такого душевного потрясения. Слезы застилали его глаза при одной мысли о том, что он может потерять любимого человека, и, если бы те, кто считал его безжалостным, расчетливым махинатором, видели его в этот момент, их мнение о нем наверняка изменилось бы в лучшую сторону.

Он немедленно послал за Карманьолой, приказал седлать самую выносливую лошадь и велел двадцати всадникам приготовиться к отъезду вместе с ним. Он мчался как одержимый, загнал одну лошадь и чуть было не погубил другую и за три часа покрыл сорок миль трудных дорог, лежащих между Бергамо и Павией. Он с трудом спешился во дворе замка Филиппе Марии и, пошатываясь и тяжело дыша, поднялся вверх по главной лестнице, такой широкой и с такими низкими ступеньками, что по ней мог бы въехать всадник верхом на лошади.

Он велел немедленно отвести его в комнату Фачино и там, на огромной кровати с шелковым балдахином, нашел своего отца, неподвижного и изможденного. Казалось, смерть уже поставила свою печать на его лице, в котором не было ни кровинки, и только хриплое дыхание и едва теплящийся огонь в глазах говорили о том, что он еще жив.

Белларион опустился на колени возле его кровати и взял в свои разгоряченные после езды ладони его холодную и тяжелую руку, бессильно лежавшую на покрывале.

Фачино чуть-чуть повернул к нему лежавшую на подушке седую голову, и на его лице появилось слабое подобие улыбки.

— Ты успел, мальчик мой, — слабым, дрожащим голосом произнес он. — Осталось уже недолго. Мне конец. Мое тело уже почти умерло. Момбелли говорит, что подагра подбирается к самому сердцу.

Белларион поднял глаза. Рядом с ним стояла графиня, взволнованная и печальная. В ногах кровати он увидел Момбелли, а за его спиной — еще одного слугу.

— Это правда? — спросил он врача. — Неужели все твое искусство бесполезно сейчас?

— Он в руках Божьих, — неразборчиво прошамкал Момбелли.

— Отошли их, — сказал Фачино, указывая глазами на Момбелли и слугу. — У нас мало времени, а мне надо еще кое-что сказать тебе и сделать последние распоряжения.

Распоряжений, впрочем, было совсем немного. Фачино велел Беллариону защищать Беатриче и оказывать покровительство Филиппе Марии.

— Умирая, Джангалеаццо велел мне заботиться о его сыновьях. Я встречусь с ним с чистой совестью; я выполнил свои обязательства и теперь передаю их тебе. Никогда не забывай, что Джанмария — герцог Миланский, и какие бы фортели он ни выкидывал, оставайся верен ему — если не ради него, то хотя бы ради себя самого; не нарушай данной ему клятвы, и твои собственные капитаны не будут изменять тебе.

Наконец он устало замолчал и, выразив желание отдохнуть, попросил оставить его и позвать Момбелли.

— Я буду здесь, — бросил Белларион Момбелли, которого нашел удрученно расхаживающим взад и вперед за дверью комнаты.

Прошло не менее получаса, прежде чем Момбелли вновь выглянул из комнаты Фачино.

— Он сейчас спит, — сообщил он. — С ним осталась графиня.

— Это уже конец? — отрывисто спросил Белларион.

— Еще нет. Он вполне может протянуть еще несколько дней. Конец наступит, когда того захочет Господь Бог.

Белларион внимательно посмотрел на доктора — пожалуй, впервые после его приезда сюда, — и его поразила перемена, произошедшая с ним за последние месяцы. Момбелли еще не было и тридцати пяти, он отличался крепким телосложением, даже склонностью к полноте, у него было румяное лицо, крепкие белые зубы и темные яркие глаза. Сейчас перед Белларионом стоял изможденного вида человек, бледный, с тусклым взором, и его бархатный камзол болтался на нем как мешок. Но больше всего Беллариона поразило то, что даже форма его лица изменилась: челюсть ввалилась внутрь, и, когда он говорил, у него изо рта вырывались бессвязное шамканье и свист, как у беззубого старика.