Чтение онлайн

Но душевное равновесие Янгуры тоже было нарушено, одолевали всякие неприятные сомнения. За последнее время Фазылджан стал ощущать в душе беспричинный страх. Говорят, перед землетрясением, когда человек еще не подозревает о катастрофе, дикие звери да и некоторые домашние животные уже чуют, что где-то в подземной глубине творится неладное, и, охваченные черным страхом, разбегаются куда глаза глядят. Животный инстинкт подсказывал Янгуре, что над головой его собираются тучи. Подавленный зловещим предчувствием, он стал лихорадочно думать, как спастись от беды.

Вспоминались слова, брошенные в лицо ему Гульшагидой, когда она, возмущенная, покидала вечеринку. У него начинали гореть щеки. Теперь он уже не строил планов любыми средствами завладеть Гульшагидой. Он даже удивлялся, что в сердце у него могло родиться столь длительное и глубокое чувство к этой ограниченной моралистке и гордячке. Он уже признавал, что допустил огромную, непростительную глупость, позволив разрастись своему увлечению. Янгура привык отступать только в тех случаях, когда проискам его давали решительный отпор; того, кто проявлял слабость, он, не поморщившись, растаптывал. Гульшагида выступила против его «шутки» неожиданно энергично, и это озадачило Янгуру, вывело из равновесия.

И все же, когда Фазылджан рассуждал трезво, ему становилось очевидно: если откуда и угрожает ему настоящая опасность, так это со стороны таких людей, как Мансур, Юматша, Абузар Гиреевич, Гаделькарим.

Помнится, первым высказал сомнение в научном авторитете Янгуры именно хирург Гаделькарим Чалдаев. Но, пожалуй, Мансур еще более опасен. С каждым днем он в клинике неотвратимо отодвигает Фазылджана на задний план. Он ничего не делает специально для этого. Его способности говорят сами за себя. С некоторых пор уже не Янгура, а практически Мансур Тагиров — ведущий хирург клиники. Печально и то, что многие сотрудники, раньше смотревшие в рот Янгуре: «Что скажет Фазылджан Джангирович?» — теперь в затруднительных случаях все чаще обращаются к молодому Тагирову. Не так давно он думал, что клиника ни единого дня не может существовать без него. И вот — постепенно убеждается, что руководство уходит из его рук, заведенные им традиции отмирают, рождаются новые.

Да, Фазылджан Янгура близок к тому, чтобы из настоящего мастера хирургии превратиться в ординарного ремесленника, а в конечном счете — в пустышку. Излишне полагаясь на свой авторитет, он перестал следить за собой, небрежничал, терял высокий навык. Внешне его имя в определенных кругах все еще окружено ореолом славы и произносится с большим уважением. Но и червивое яблоко бывает с виду заманчиво красивым, а когда разрежут его, то выбрасывают. Надо принять какие-то меры. Иначе — гибель. Но какие меры?..

После долгих, тяжелых раздумий Янгура решил: нужно несколько обуздать свое честолюбие, показать скромность. А прежде всего — изменить свое отношение к Мансуру. Он уже успел понять, что Мансур не карьерист, не мелочен и не мстителен. Он прямодушен и принципиален. Такого человека можно поддерживать без всякого риска для себя. И Янгура на первой же планерке выступил с похвальной речью, превознося действительно смелую и удачную операцию Тагирова на сердце. Он сумел организовать специальную статью в печати. Раньше в подобных случаях имя профессора Янгуры фигурировало в начальном абзаце. На этот раз о Фазылджане Джаигировиче говорилось в самом конце. В прежних статьях, написанных о хирургии, непременно напоминалось: «…в клинике, где руководителем является Фазылджан Янгура» или «…ученик нашего прославленного хирурга Фазылджана Янгуры…». На этот раз подобные фразы отсутствовали.

Мало того — как-то на работе Фазылджан Джангирович остановил Мансура, затеял с ним теоретический разговор и к слову заявил:

— Если б ученики не обгоняли своих учителей, наука никогда бы не двигалась вперед. Это естественный закон развития, если угодно — диалектика развития. Руководитель, не видящий или не понимающий этого закона, либо слеп, либо невежествен. Не мы положили начало проблеме учеников и учителей, не нам ее и замалчивать. Это — вечный закон: наступает момент, когда старики отходят в сторонку, а молодые, выдвигаются на первый план. Последней своей операцией вы доказали, Мансур, что вернули себе право быть моим ассистентом…

— Спасибо, — сдержанно ответил Тагиров. — Но проблема учеников и учителей в том виде, как вы ее обрисовали, по-моему, все же выдуманная проблема. Объективно здесь никто не побеждает и никто не оказывается побежденным. Происходит только действительно непрерывное движение вперед.

В клинике Янгура чувствовал себя гораздо спокойней, но дома, особенно к вечеру, в душу снова заползал страх. И Фазылджан, лишенный покоя, долго прохаживался но кабинету, то теряя на ковре свои шлепанцы, то надевая их. Он отодвигал оконную штору, смотрел на улицу. В уличном электрическом свете были отчетливо видны крупные снежинки, порхающие, словно белые бабочки: начало весны выдалось капризное, порою перепадал мокрый снег. Неожиданно на память пришла почти бессмысленная припевка, услышанная в детстве от соседского мальчишки:

Эта частушка всю ночь не выходила у Янгуры из памяти. Он ложился в постель, а в ушах слышалось: «Не вовремя хлопьями снег летит…» Он снова вставал, подходил к окну. На улице все еще порошило. Сон окончательно убежал, время словно остановило свое вечное течение. А тут еще из другой комнаты послышался женский плач: наверное, свояченица переживает очередную сердечную неудачу. Это жуткое всхлипывание среди ночи окончательно взбесило Янгуру. Он вышел и постучал в соседнюю дверь.

— Перестань реветь, без тебя тошно!

«Хлопьями… хлопьями снег летит…» Вот идиотская назойливая частушка. Впрочем, когда-то она, должно быть, имела свой смысл. Снег не вовремя — никому не нужен. Неполноценной слыла и та женщина, у которой родилась дочь. Ведь на девочку не полагалось земельного надела, и вообще женщина, особенно у мусульман, считалась «недочеловеком». И вот профессор Янгура, словно дервиш, твердит среди ночи свои заклинания. Его и злость душит и смех разбирает. Наконец он бессильно растянулся на кровати, крепко зажмурил глаза.

Сон был бредовый. На пороге стоит Саматов в рваной рубашке, босоногий. В руке — нож. Янгура испуганно вскрикнул, прижался к стене. Призрак исчез. Но появился другой — женщина в белом саване. «Я Дильбар Салимова, вы обо мне забыли?» — спросила она и тоже исчезла.

— Черт знает какая ерунда лезет в голову, — проснулся Янгура и вытер ладонью холодный пот.

Относительно Салимовой он никаких поручений Саматову не давал, но тот, как собака, умел угадывать и самые тайные, смутные его помыслы. В душе Янгуры в то время творилось всякое. Он не мог скрыть не только от себя, но и от наблюдательных людей, как ущемлено было его самолюбие, когда больная предпочла оперироваться у Мансура Тагирова. А от него, от Янгуры, ушла с операционного стола… Теперь Саматов, чтобы облегчить свою участь, а то и просто со зла, может, не моргнув глазом, заявить, что Янгура подбивал его внушить Салимовой недоверие к хирургу Тагирову. И Салаху поверят, ибо его заявление слишком походило бы на правду…