Белый, белый день...
Шрифт:
В конце концов, я могу завтра же выгнать его на все четыре стороны! Не старые времена – ни разрешения, ни согласования ни с кем не нужно».
– Так-таки… ничего нет? – переспросил он погрузившегося в глубокое кресло Степуна.
– Из того, что нас интересовало, – ничего…
– А что есть?
– Ну там… Амурные дела, – поморщился Степун, явно не собираясь развивать эту тему.
– Но у него ведь жена! Дочка очаровательная…
– А это при чем? – пожал плечами Степун. – Ты что, Сергей, забыл, каким сам был в его возрасте?!
Корсаков отвел глаза и только неопределенно хмыкнул.
– Ну что? Снимаем… колпак? – Степун поднялся из кресла.
Корсаков готов был уже согласиться, но вместо этого неожиданно даже для себя почти попросил:
– Давай еще… Месяц. Если будет так же… Тогда всё! Финиш!
Степун как-то сонно-равнодушно глянул на начальника и вдруг спросил Сергея Александровича:
– Ты что? Окончательно решил…
И не договорил, что решил Корсаков.
– Я ничего не решил! – вдруг рявкнул во весь голос Корсаков. – Иди, доложишь через месяц.
Оставшись один, Сергей Александрович быстро прошел к бару… Глотнул изрядную дозу виски. Постоял у бара, долил себе еще и со стаканом пошел к своему огромному столу…
«Сколько же он себе еще даст времени? Сколько он собирается быть в этом кресле? Три… пять лет?»
Корсаков давно решил, что вынесут его отсюда, из концерна, из здания, из этого кабинета только вперед ногами! Пусть это будет через три года, через десять… Через пятнадцать лет!
«Но тогда ему будет уже за восемьдесят!»
Ну и что? Были министры, и под девяносто уходили на пенсию!
Но это было тогда… Когда первые лица в государстве были объектами для изучения геронтологов.
А сейчас – сорокалетние, даже тридцатилетние правят бал.
Значит, недаром Сергей Александрович потянулся душой к этому мальчику – Саяпину. Тридцать лет разницы, а как будто себя, молодого, темпераментного, рискового увидел в нем.
Вот и нагородил эту чушь с «колпаком», со слежкой. Пустил слух среди коллектива о недоверии, о двойном дне… О далеко и опасно идущих планах своего молодого зама.
Ведь остальные замы Корсакова – все были его возраста. А некоторые, как Блажнин, и постарше. Солидные, опытные, тертые руководители. Кто со звездами Героев, с генеральскими погонами, вся грудь в орденах… Заслуженные, проверенные старики… В один миг сломают шею кому угодно, кто попытается поднять руку на него. А на самом деле на них самих. На ареопаг верховных жрецов. Один из последних оплотов лучшей, прежней когорты больших руководителей, укрывшихся под мощной рукой Сергея Александровича Корсакова!
Нет, они все были еще в форме, все держались, работали на износ… Во всяком случае – ни одного серьезного прокола не было.
Но все-таки (и Сергей Александрович понимал это) концерн оседал, терял позиции. Держался на его имени, на гоноре старых заслуг… На отчаянном сопротивлении всем и всяческим ударам нового времени.
Долго ли он, Сергей Александрович Корсаков, со своей старой дружиной сможет удерживать свое дело? В своих руках? Долго ли сможет не дать развалиться, выйти из-под его контроля, своего лидерства все сто с лишним своих заводов, КБ, институтов и прочая… И прочая… И прочая…
К концу дня Саяпин в последний раз зашел к Сергею Александровичу… Ночью он улетал в Германию. Решали уже мелкие, попутственные дела.
Прощаясь, Геннадий Васильевич вдруг задержал руку Корсакова и внимательно, словно споткнувшись, посмотрел в лицо Корсакова.
– Вы ни о чем не хотите меня спросить?
Сергей Александрович молча смотрел на молодого человека.
– Так… Ничего?
Голос Саяпина был тих, лицо чуть передернулось от волнения.
– Это же вы со мной говорили этой ночью…
– Я знаю, – коротко ответил Корсаков.
– И вы ни о чем не хотите меня спросить? – снова вскинул глаза на него Саяпин.
Корсаков молча отошел к своему письменному столу, машинально переложил какие-то бумаги.
– Сначала я хочу поговорить с дочерью… с Лерой, – как бы нехотя, проговорил Сергей Александрович.
Посмотрел на Саяпина быстрым, гневным взглядом, но сдержался.
– С тобой будет разговор… Потом!
Саяпин стоял посредине кабинета, не зная, на что решиться. Вроде бы он мог уходить. Ведь они попрощались, но взгляд Корсакова как бы не отпускал его.
– Я люблю… вашу дочь, – еле слышно проговорил молодой человек.
Корсаков пожал плечами, не поднимая глаз на своего зама.
– Любишь… Это хорошо! – И добавил, еле сдерживаясь: – Любить! Это всегда хорошо! – И вдруг почти выкрикнул: – И давно это… моя дочь в твоих любовницах?
– Зачем вы так… – поморщившись, ответил Саяпин.
– Я спрашиваю! Давно? Лера – твоя любовница?! Саяпин поднял на него глаза – в них был уже вызов, сухой огонь.
– Она не любовница… А моя – любовь! И смею думать – она тоже… неравнодушна ко мне.
Корсаков ждал.
– Ну?
– Мы встречаемся… уже полгода… немного больше.
– А твоя жена куда смотрит? Мужа по ночам нет! Или у тебя так все устроено? Договорено?
Корсаков бросил об стол тяжелую папку.
Саяпин стоял как вкопанный – не шелохнувшись. Чувствовалось, что он хочет, но не может выговорить ни слова.
– Ну, говори!
Геннадий Васильевич попытался что-то сказать, но кроме булькающего, короткого полуслова-полувсхлипа ничего не смог произнести.
– Ты собираешься с ней разводиться? – как бы подталкивал его к ответу Корсаков.