Чтение онлайн

Зато для меня дело чуть было не обернулось гораздо хуже. На моё горе, единственная книга, оказавшаяся у меня в чемодане, была «Сентиментальное путешествие» Стерна. [34] На заглавном листе этой злосчастной книжки был изображён скованный цепями узник, заключённый в темницу, а под этим рисунком в виде эпиграфа к книге была приведена известная цитата из книги Стерна: «Как бы ты ни маскировалось, рабство, ты всегда останешься напитком, исполненным горечи. И хотя тысячи людей были вынуждены испить эту чашу, горечь от этого не уменьшилась».

Трудно даже вообразить, какое впечатление произвела эта книга, с её ужасающим фронтисписом и явно бунтовщическим эпиграфом! Большие глаза моего друга, негоцианта-янки, при взгляде на неё расширились ещё больше. К счастью, некоторые из членов комитета оказались любителями изящной литературы и были в состоянии объяснить присутствующим, что Лорене Стерн не является аболиционистом. Легко было заметить, что двое-трое из заседавших в комитете джентльменов — как ни трудно обычно бывает противостоять охватившему всех безумию — начинали отдавать себе отчёт, в каком невыгодном свете они вместе со всем собранием представали передо мной. Но выступить открыто они не осмеливались, опасаясь, что их обвинят в равнодушии к опасности, угрожавшей их отечеству, или в попытке защищать аболиционистов. И право же, становилось не до смеха при мысли о том, что если бы ответчику пришлось предстать перед Комитетом бдительности, в котором не оказалось бы сколько-нибудь начитанных людей — например, где-нибудь в сельской местности, — найденной в его чемодане книжки со сколько-нибудь сомнительным эпиграфом было бы достаточно для того, чтобы его без дальних разговоров подвергли наказанию как виновного в мятеже и убийствах.

В конце концов, после тщательного разбора всех данных и расследования, проведённого — как на следующий день сообщили все ричмондские газеты — «с самой изысканной учтивостью и точнейшим соблюдением всех правовых норм», все доказательства, подтверждавшие мою виновность, были отметены, за исключением одного: мне было поставлено в вину шутливое замечание по поводу книг с картинками, вырвавшееся у меня за столом в гостинице. Это замечание, по мнению судей, свидетельствовало о недостаточном с моей стороны уважении к штату Виргиния, а также к институту рабовладения. Отрицать этого я не мог и не стал, принимая во внимание, что целых семь свидетелей это подтвердило.

Тем не менее комитет, желая, как было сказано в заключение, сохранить по мере возможности издавна заслуженную Виргинией славу страны гостеприимной и учитывая, кроме того, что я иностранец, нашёл возможным освободить меня от наказания, но зато заставил выслушать длинное-предлинное наставление — нечто среднее между проповедью и выговором, которое гнусавым голосом произнёс джентльмен с серыми глазами и острым носом. В своей речи он торжественно и со слезами умиления старался пояснить, какой это великий грех и как опасно позволять себе неуместные шутки над тем, что следует почитать незыблемым и священным. Кончая, он довольно прозрачно намекнул, что, принимая во внимание всё вышеизложенное, мне лучше всего было бы покинуть Ричмонд, как только я найду это возможным.

Я, не теряя времени, последовал благожелательному совету словоохотливого председателя и при поддержке моего адвоката, который, как мне казалось, искренне заботился о моей безопасности, выбрался из гостиницы. Ускользнув от собравшейся у входа толпы, которая, по-видимому, уже готовилась второй раз предать меня суду, я поспешно нанял экипаж, чтобы выехать за пределы города и потом на дороге ждать почтового дилижанса. Мой приятель-адвокат пообещал мне проследить за тем, чтобы в Ричмонде в дилижанс были уложены мои чемоданы.

Проехав дилижансом, в котором я оказался единственным пассажиром, дня три, я добрался до небольшого посёлка, единственными достопримечательностями которого были здание суда, тюрьма и таверна, находившаяся в одном помещении с почтой. Этот посёлок находился недалеко от дороги, ведущей из Карлтон-холла и Поплар-Гров, где я собирался побывать. Когда дилижанс (скорее напоминавший самую обыкновенную крытую повозку) подъехал к таверне, около неё толпилось человек двадцать бездельников, какие обычно собираются около подобных заведений. Неряшливо одетые, в куртках с продранными локтями, да к тому же в большинстве своём пьяные, они о чём-то яростно спорили. Темой их спора был, как выяснилось, всё тот же вопрос, волновавший все умы всюду, куда бы я ни приезжал, а именно: «подлый заговор этих кровожадных аболиционистов». Один из спорящих размахивал брошюрой, по-видимому присланной ему по почте. Я успел разобрать её заглавие: «Права человека». [35] Казалось, одни вид этой брошюры действовал на него и на его приятелей словно укус бешеной собаки, — все они орали, брызгали слюной и горели желанием если не вцепиться зубами в первого встречного, то уж, во всяком случае, повесить его.

Человек, размахивавший брошюрой, был, как мне сказали, кандидатом в депутаты Конгресса от этого округа. Он, по-видимому, подозревал, что брошюра о правах человека была прислана ему с единственной целью осрамить его в глазах избирателей и что этот подвох — дело рук его соперника, у которого был брат в Нью-Йорке.

Большинство собравшихся, однако, придерживалось иного мнения, считая, что брошюра была прислана bona fide [36] эмиссаром-аболиционистом в целях пропаганды и что это начинённая призывами к мятежу и убийствам бомба, которая в любую минуту может взорваться. И хотя кое-кто высказывал желание сохранить страшную брошюру как вещественное доказательство существования заговора аболиционистов, большинство настаивало, чтобы она была из предосторожности немедленно сожжена. В конце концов под неумолчные крики, проклятия и громкие пожелания, чтобы десяток-другой аболиционистов подвергся той же участи, зловредная брошюра была торжественно брошена в топку кухонной плиты.

Покончив с брошюрой, толпа под предводительством кандидата в члены Конгресса бросилась к почтовому дилижансу, намереваясь перерыть мешки с почтой в надежде найти там такие же книжки, как только что уничтоженная. Кучеру удалось отстоять неприкосновенность порученных ему мешков, только когда он поклялся, что идущая с Севера почта была уже перерыта и до самого дна проверена в Ричмонде. Я оказался достаточно предусмотрительным и ещё в пути сумел завоевать расположение этого кучера. Это был янки из штата Мэн, ловкий малый. Он наговорил столько лестного обо мне владельцу таверны, что мне удалось схитрить и тем самым избавить себя от неприятностей. Мой рассказ о том, как гостеприимно меня принимали в Карлтон-холле и Поплар-Грове лет двадцать назад, когда я впервые побывал в этих краях, произвёл должное впечатление, а моё желание получать более подробные сведения о бывших и настоящих владельцах этих плантаций и посмотреть на самые плантации показалось вполне обоснованным и заслуживающим доверия. Об их бывших владельцах, мистере Карлтоне и миссис Монтгомери, мне, к сожалению, удалось узнать не очень много. Мне сообщили, что мистер Карлтон, как и большинство разорившихся плантаторов, переселился на юго-запад. Семья Монтгомери, как говорили, уехала в Чарлстон, но больше о ней никто ничего не знал. Обе плантации принадлежали теперь некоему мистеру Мейсону, большому чудаку; мне сказали, что он, вероятно, будет рад познакомиться со мною.

Эту ночь я спал в таверне — вернее, впрочем, только пытался уснуть. Укусы москитов, лай собак и, что было особенно тягостно, скрип ручных мельниц, на которых рабы, принадлежавшие хозяину таверны, всю ночь напролёт мололи муку для своего завтрашнего рациона, — всё это не давало мне ни минуты покоя. Стоило задремать, как этот столь знакомый мне скрип вплетался в мои сновидения, и мне сразу же начинало казаться, что это я сам вращаю жернова мельницы.

Я поднялся утром, утомлённый и разбитый, и верхом отправился в Карлтон-холл. Я представился хозяйку, сказав, что я старый знакомый бывшего владельца. Меня приняли очень сердечно и гостеприимно, как это чаще всего и бывает на Юге, где у плантаторов так много свободного времени, что они рады каждому приезжему.

Мистер Мейсон оказался человеком прекрасно воспитанным, с отличными манерами и притом очень неглупым. Таким могла бы гордиться любая часть света. Я провёл у него целую неделю, и он успел рассказать мне, что отец его, человек большой энергии и работоспособности, в течение нескольких лет занимал на разных плантациях скромное место управляющего, а затем, когда разорённые владельцы Карлтон-холла и Поплар-Грова уехали, приобрёл обе эти плантации.

Будучи сам человеком необразованным, с трудом научившись только подписывать свою фамилию, отец мистера Мейсона тем более горячо стремился дать образование своему сыну. Он отправил его учиться в колледж, в один из больших городов на Севере, а затем предоставил ему возможность путешествовать по Европе.