Чтение онлайн

Герлах был слишком встревожен, чтобы обращать внимание на происходящее. Ему лишь с огромным трудом удалось посадить самолет на такой короткой и плохо подготовленной полосе, — настаивал он, — и он не ручается, что удастся взлететь с пассажиром на борту. Услышав, что Скорцени тоже собирается лететь, Герлах пришел в ужас. Это совершенно невозможно, сказал он. Достаточно и одного пассажира, два — это уже катастрофически много. Если самолет и взлетит, он не удержится на высоте. Однако Скорцени продолжал стоять на своем. «Если бы катастрофа произошла, — писал он потом, — мне бы оставался один выход — пуля из моего собственного револьвера. Адольф Гитлер никогда бы не простил такого исхода нашего предприятия. Поскольку другого способа доставить дуче целым и невредимым в Рим не было, лучше было разделить с ним эту опасность, даже если мое присутствие ее увеличивало. В случае неудачи всех нас постигла бы такая же судьба».

Муссолини позднее признавался, что разделял опасения Герлаха, но не стал говорить этого. Один из карабинеров видел, как он согнулся, чтобы войти в маленький самолет. Он казался старым и больным в зимнем пальто, которое было ему велико, и черной широкополой фетровой шляпе, надвинутой на глаза; карабинер ощутил внезапную жалость к нему и восхищение его мужеством. Скорцени заметил, что он слегка заколебался, прежде чем забраться на заднее сидение, и то, что он не стал протестовать, вызывало уважение.

Мотор самолета взревел в полную мощь, когда двенадцать человек, буксировавшие его, по команде Герлаха отошли в стороны и он с шумом понесся по неровному плато. Самолет набирал скорость, приближаясь к краю расчищенной полосы, но колеса не отрывались от земли. Край плато приближался, и, казалось, самолет наверняка сорвется с откоса глубокого оврага, как вдруг он оторвался от земли. В следующее мгновение он снова упал, и одно из его колес ударилось о скалу, откидывая машину влево, и через край оврага вниз в долину. Он падал сквозь разреженный воздух, в ушах Муссолини свистел ветер, а в это время Герлах пытался остановить падение. «В тот момент я испытал чувство истинного ужаса», — признавался Муссолини через год в беседе со швейцарским журналистом.

Карабинеры и эсэсовцы побежали вперед к выступу плато, следя за беспомощным падением машины на темные холмы долины. А потом, как будто по замыслу пилота, осуществлявшего этот эффектный взлет, самолет вышел из пике и, взяв направление на юго-восток, полетел в сторону долины Авеццано на высоте меньше ста футов над землей.

Какое-то время в самолете стояло молчание. Прижатый к Скорцени Муссолини казался не столько напуганным, сколько печальным и обеспокоенным. Чтобы подбодрить его, Скорцени положил руку ему на плечо, и когда дуче обернулся, лицо его было еще бледнее, чем раньше. Но вскоре он заговорил, обращая внимание Скорцени на особенности сельского ландшафта внизу и рассказывая ему о событиях своей жизни, связанных с этими местами. На аэродроме Пратика ди Маре пассажиры Герлаха перешли в «хейнкель», моторы которого работали с таким ревом, что голоса Муссолини уже не было слышно. Он откинулся на сиденье, закрыв глаза, а потом, казалось, погрузился в сон.

Было уже темно, когда самолет приземлился в аэропорту Асперн в Вене. Муссолини вышел, выглядел он крайне утомленным. Когда дуче приехал в отель «Континенталь», где для него был приготовлен номер, Гитлер позвонил, чтобы поздравить его с освобождением, но он не был расположен к разговору. Он коротко поблагодарил фюрера. «Я устал, — сказал он. — Очень устал. Мне нужно отдохнуть».

Однако явная забота Гитлера о его благополучии и выражение фюрером радостного удовольствия подействовали ободряюще, и когда спустя некоторое время Скорцени принес пижаму, в числе прочего приготовленную для него группенфюрером Кермером, шефом СС в Вене, он отказался надеть ее очень весело. «Спать в одежде вредно для здоровья», — сказал он и улыбнулся с выражением похотливости, которое навело Скорцени на мысль о «богатом жизненном опыте дуче». «Я никогда ночью ничего не надеваю и советовал бы Вам делать то же самое».

Утром Муссолини выглядел явно посвежевшим. Он был уже побрит и принимал бесчисленных посетителей. На него сильно подействовали взволнованные поздравления, угодливые изъявления уважения, подчеркнутый энтузиазм. Он уже не выражал желания уединиться в Рокка-делле-Каминате, а рассуждал о будущем фашизма и необходимости превратить его в республиканскую партию.

«Я совершил одну большую ошибку, — сказал он, — за которую мне пришлось расплачиваться. Я никогда не знал, что итальянский королевский дом был и остается моим врагом. Мне следовало сделать Италию республикой уже после завершения абиссинской кампании». И снова Скорцени видел перед собой человека решительного и уверенного в будущем.

13 сентября днем он вылетел из Вены в Мюнхен, где в аэропорту его встретили Рашель и дети. Рашель была поражена его мертвенной бледностью. Но он подошел к ней, «заговорив в своей обычной оживленной манере», и, когда она спросила, что он теперь собирается делать, дуче сразу же заговорил о своих планах на будущее. «Я ни в коем случае не откажусь от своих намерений и сделаю все, что еще можно сделать для спасения итальянского народа», — сказал он. Он говорил очень быстро, как будто опасаясь, — подумала Рашель, что она его перебьет или станет возражать. Они вместе отправились из аэропорта на Карлплац, где для него был приготовлен номер. Апартаменты оказались настолько роскошными, что он отказался спать в спальне и провел ночь в более скромной комнате, предназначавшейся для Рашели. Однако принять ванну он все же согласился. Это было ему необходимо, сказала Рашель. «Носки прилипли к его ногам».

Утром следующего дня его посетила Эдда. Это была трудная встреча, поскольку и Галеаццо тоже был в Мюнхене. С помощью немцев и вопреки распоряжениям маршала Бадольо он уехал из Рима с Эддой и детьми 23 августа. Он пытался получить у немцев визу в Испанию или Южную Америку, и после долгих ожиданий визу выдали с тем условием, что он поедет через Мюнхен. Но немцы, и в частности Риббентроп, чья неприязнь перешла в ненависть, не желали выпустить его из рук. Сам Чиано, казалось, не осознавал до конца всей враждебности отношения к нему, и выехал в Германию без лишних опасений. Филиппо Анфузо, его бывший личный секретарь, рассказал, как он предостерегал Чиано от поездки в Германию. Чиано был в отчаянии и плакал. «Муссолини великий человек, — говорил он. — Настоящий гений». Зять не сомневался, что он будет прощен. Но по приезде в Мюнхен возникли осложнения, воспрепятствовавшие дальнейшей поездке. За ним и Эддой внимательно следило гестапо, и теперь их люди ждали в коридоре рядом с комнатой Муссолини, пока между дуче и графиней Чиано шел разговор.

Эдда просила отца принять Галеаццо. Он объяснит все свои поступки, сказала она. Но, под влиянием Рашель, Муссолини отказался встречаться с зятем. Позднее, однако, он уступил и пообещал принять его через несколько дней. Но отношения его супруги ничто не могло изменить. «Я его ненавижу, — повторяла она с романской страстностью и непоколебимостью. — Я убила бы его».

Прежде чем эта встреча состоялась, Муссолини отвезли из Мюнхена в Восточную Пруссию для встречи с Гитлером в его ставке. И здесь, в состоявшейся между ними беседе, судьба Чиано была решена навсегда.

Ю-52 приземлился на аэродроме ставки, залитом солнечными лучами. К спустившемуся по трапу Муссолини Гитлер подошел со слезами на глазах. Они пожимали руки, молча глядя друг на друга. Довольно продолжительное время они стояли одни, держась за руки, подобно Давиду и Ионафану в пустыне Зиф. Гитлер был явно глубоко взволнован.