Чтение онлайн

Огромные расстояния, опасность встретиться с разбойниками-вергами или диким зверем меркли перед гнетущими ощущениями безысходности, всеобщего страха и фатальной обреченности, возникшими сразу после прибытия в Хеорот.

«Золотой бург» напоминал пришедшие в упадок после варварских завоеваний районы Рима за Авентинским холмом – Северин однажды побывал там и никогда не стремился вернуться. Брошенные, разрушающиеся от времени дома, мусор, редкие обнищавшие жители, утерявшие цель существования, голодные бездомные псы и запах тлена, всегда появляющийся там, откуда уходит жизнь.

Споров нет, когда-то давно Хеорот был самым крупным и красивым поселением Даннмёрка, почти столицей – достаточно было взглянуть на Олений зал, чтобы это понять. Выстроенный отцом Хродгара дом по меркам варваров выглядел настоящим дворцом, вполне сравнимым с резиденциями Хловиса или рикса бургундов Гундобата в Лугдуне.

Германцы экономны и бережливы, незачем тратить столько ценной древесины на громадное сооружение, когда можно построить два или три общинных дома, где разместятся многочисленные семьи! Однако конунг Хальвдан – «Полудан», его мать была из свеев – оказался настолько богат и честолюбив, что возвел для себя и потомков очень внушительное обиталище, несомненно поражавшее воображение варваров. Дом длиной в полную сотню шагов – это не шуточки!

«Золотым» Хеорот прозвали не благодаря сравнительно редкому на севере драгоценному металлу, а по цвету свежей отесанной древесины, цвету бревен, из которых сложили Олений зал и дружинные хоромы.

Над жилищем конунга изрядно потрудились резчики: столбы, подпиравшие крышу, и потолочные балки были покрыты замысловатым узором, щерили зубастые пасти драконы, извивались змеи, расхаживали фантастические звери и парили птицы с раскрытыми крыльями, схематические лица в завитках бороды, бесконечные орлы. Все это сплеталось в неразделимой схватке, грызлось между собой насмерть, страдало, умирало, терзалось дикой яростью, изнемогало от нечеловеческих мук.

Варварская эстетика, в чем-то жестокая, но одновременно завораживающая. Наследие Скандзы, когда битвы были в радость, а смерти не существовало.

Главным украшением некогда великолепного чертога являлись охотничьи трофеи, множество оленьих, турьих и лосиных рогов, укрепленных на стенах. Железные стойки для факелов, несколько открытых очагов – самый большой перед «высоким местом», из-за которого на гостей загадочно взирали древние боги данов.

Пиршественные столы в два ряда, широкие удобные лавки. Вершина великолепия, далеко не каждый германский вождь может позволить себе эдакую роскошь!

Была роскошь, да вся вышла. На дереве многолетний налет копоти, чистить никто и не думает. Половицы под ногами скрипят, расшатались. Из полусотни факелов горят только восемь, под столами белеют давно позабытые, невыметенные кости.

В отдушинах видна трава, проросшая на подгнивающих бревнах. Собаки почему-то в дом не входят, даже Фенрир остался на крыльце, а потом пошел изучать окрестности в одиночестве. Дымно – коптят курильницы с можжевельником.

И навязчивый, ясно ощутимый запах свежей крови.

Сам Хродгар, по общему мнению, более всего походил на живого мертвеца. Конунга данов или недавно хватил удар, или… Или он был парализован страхом, полностью лишившим его воли и желания жить дальше. Опустившийся, жалкий и почти невменяемый старец.

Северин был прав: состояние Хродгара усугублялось вином – Вальхтеов, похоже единственная, сохранявшая здесь остатки самообладания, жестом приказала рабу-трэлю убрать с глаз долой серебряный кубок, оставшийся на подлокотнике кресла после того, как конунга проводили в спальный покой.

К общей безотрадной картине следует добавить, что и дружина оказалась под стать вождю. Варвары отродясь не запирали мужские дома – женщинам туда вход заказан, воровать никто не станет (разве кто-нибудь ворует сам у себя?!), переступившему порог рабу полагалась смерть на месте, а лучше в капище.

Воины, дружина – отдельная каста, другие к ним касательства не имеют до поры, пока дружинный не женится и не заведет свой двор.

Хенгест-ют как человек, свято чтящий традиции и древнее благочиние, только крякнул, увидев на двери окованный железом засов. Толстенные доски притвора и косяки также укрепили железными полосами. Рядом стоят колы, которыми дополнительно подпирают дверь. Что за диво?

Почему мечи не в оружейной, в дальней части дома, а в изголовьях лежанок? Круглые щиты не на стенах, вовсе наоборот, прислонены к лавкам? Нельзя так – оружие священно, оно своей жизнью живет, для него надлежащее место определено, отдельно от людей. Если, конечно, воин не в походе – тогда совсем другое дело!

…Встретил Нибелунгов Хрокмунд, сын Гармунда, старший – не понять, не то десятник, не то полусотник. Совсем молод, чуток постарше Алатея, но явно младше Гундамира. Удивительно, отчего вдруг даны ставят командовать желторотых юнцов, людей поопытнее будто не нашлось?

– Значит, не нашлось, – ответил ворчливому юту закаменевший лицом Хререк. – Рассказать почему?

Хенгест понял, покачал головой, дернул себя за бороду. Окинул взглядом дом и приказал остальным:

– Устраивайтесь подальше от входа, за очагом. Ариарих, посмотри, можно ли из оружейной выйти наружу. Клинки… Да, клинки оставить при себе. Закон соблюден, мы в походе… А ты что вылупился?

Хрокмунд, в глазах которого поначалу читалась лютая, несбыточная надежда, сник, опустил плечи.

– У меня остался полный десяток и еще семь человек, – запинаясь сказал он. – Прошлым летом было четыре десятка, и командовал мой отец. Он теперь в Вальхалле, умер с мечом в руке, в битве.

– Вот и завидуй батюшке, – жестоко ответил ют. – Он пирует с Вотаном и Доннаром, а не как ты – не дрожит от страха.

– Никто доселе не называл меня трусом, – вспыхнул Хрокмунд и осекся, наткнувшись на беспощадный взгляд Нибелунга. – Но я… Каждый из нас готов драться за конунга!

– Ты не трус, ты всего-навсего похоронил себя заживо. Это неправильно. Это богам противно.