Берендеев лес
Шрифт:
Старец внимательно посмотрел на девицу. Живя в доме старосты, он достаточно видел и знал всех его обитателей, и к Настене испытывал особую приязнь, ибо она схватывала на лету его слова и тотчас бросалась их в точности исполнять. Сметлива была девка не по годам, и разумна. И не по-девичьи богата духом.
– Вот и добре, Настенька, - сказал он. – Кликни-ка братца, поговорю я с ним.
Микула, выслушав Старца, не колеблясь, дал свое согласие, и Старец стал собирать для Степана травы и готовить снадобья. Оставив приготовленные снадобья на припечке настаиваться, Мефодий уединился с Настеной в горенке и долго объяснял ей, что и как делать, чтоб вернуть Степана к жизни.
К вечеру прискакал боярин Ондрей, к коему Микула посылал гонца, а с ним мурза татарский Хасан с отрядом.
Они внимательно выслушали рассказ Никиты о нападении берендеев, и мурза, цокнув в восхищеньи языком, сказал:
– Вот же силен мужик Степан, ох, силен! А ить думал я, что не иначе Дудар в лесу-то схоронился, не ушел за речку! Следы свои проложил к реке, чтоб нас по ложному гону направить, а сам в лес воротился… Да хорошо, что на Степана попал, получил укорот. Ить ежели бы в село какое-нито пошли с разбоем, никто бы не совладал с имя. Никто… Ибо сильны зело нелюди-то, да жестоки безмерно. А жизнь – ни свою, ни чужу и в медный грош не ставят.
– Хорошо-то хорошо, - пробурчал боярин. – Да только Степан-то теперя с головою разбитой лежит. И не ведомо, выдюжит ли…
– Э-э, брось, болярин! – Хасан широко улыбнулся, и от улыбы, выбросившей лучики морщинок от глаз, лицо его бесстрастное и узкоглазое вдруг стало красивым и привлекательным. – Брось! Да ни в жисть я не поверю, чтоб хвороба, кака бы ни была, Степана сумела одолеть! Не тот человек Степан, чтоб руки на грудях сложить!
– Дай-то Бог! – тихо ответствовал боярин. – Награда положена за плосколицых, ты говорил…
– А то! – татарин вновь заулыбался. – Привез я награду, - он выложил на стол кожаный гаманец, плотно набитый золотом.
– А тебе, отрок Никита, - татарин встал со скамьи, - Особливая награда! За то, что удел наш избавил от кровопивца лютого – зверя Дудара!
Он снял с шеи длинную золотую цепь, на коей висел золотой круг, испещренный непонятными знаками и завитушками.
– Се таньга ханская! – торжественным голосом провозгласил мурза. – Лишь знатные и сильные вои удостаиваются чести носить ее. Ибо дается она лишь за особые воинския заслуги. – С этими словами татарин шагнул к Никите и надел на шею зардевшемуся от счастья отроку награду.
– Да я-то ништо, - смущенно пробормотал Никита. – Я что? Вот дядька Степан…
– Ладно-ладно, - татарин похлопал отрока по плечу. – Степан, конечно, вой славный! Не нам всем чета! Да только ты награду свою тож получил заслуженно, не сумлевайся! Завтра я пришлю к вам в скит отряд, чтоб нелюдей забрать, ты там не пужайся!
Наскоро перекусив, гости умчались, ибо на дворе смеркаться уж зачало…
Стерхи, закончив домашние и хозяйские дела, стали готовиться ко сну.
Никита лежал на лавке, на которой ему постелили, и мечтательно улыбался, крепко зажав в руке ханскую таньгу. В голове его теснились в смертельной сшибке кони, люди… А он, восседая на белом коне, в развевающемся на скаку ярко-красном подвое, рубил мечом ворога, продвигаясь к шатру, над которым развевался на студеном ветру стяг вражьего военачальника…
Поутру вышли из ворот усадьбы Стерхов две маленькие, закутанные в меха фигурки, нагруженные мешками с поклажей. Усевшись в сани, которыми правил Микула, помчались они по сверкающему снегу встреч огромному, выплывающему из-за леса диску зимнего светила и растворились в его лучах…
Глава 13
Микула довёз Никиту и Настёну до опушки леса, и дальше они пошли пешком, утопая по колени в глубоком снегу. Идти с поклажей было тяжело, и путникам приходилось часто усаживаться на котомки отдыхать.
Лишь в серых зимних сумерках добрались они до скита.
Настена, не привычная к столь долгим переходам, совсем обессилела и шла уже на одной силе духа, едва передвигая ноги. Но не роптала и не просила передыху...
Степана они застали в полубессознательном состоянии. В выстуженной избе он лежал на лавке, раскинувшись, сбросив с себя старенький зипун, какой только и нашел Никита, чтоб укрыть старшего товарища от холода. В избе было студено, ибо печурка давно прогорела, а сил, чтобы поддерживать в ней огонь, у Степана не доставало. Но несмотря на холод, на широкой груди Степана мелким бисером поблескивали капли пота, а лоб горел пламенем.