Берия
Шрифт:
Политбюро не чувствовал себя в безопасности при нем. Надо также отдать должное незаурядной натуре Лаврентия Павловича. В той аморфной среде он резко выделялся волей к действию и решительным характером. Помноженные на отшлифованное временем коварство, эти черты сделали его безусловным лидером в канун исторической весны 1953 года.
В воспоминаниях Никиты Хрущева, иногда противоречивых, несуразных даже, встречаются свидетельства очевидца и участника событий, рисующие вполне достоверную картину. Его отношение к Берия было сложным, но одно он уловил сразу: шеф тайной службы, став фаворитом Сталина, приобрел огромную власть.
И способен на все. Вот характерное признание Хрущева:
"Я был более откровенен с Булганиным, чем с другими...
— Ты знаешь, какая ситуация сложится, если Сталин умрет? Ты знаешь, какой пост захочет занять Берия?
— Какой?
— Он хочет стать министром госбезопасности. Если он им станет, то это начало конца для всех нас... Что бы ни случилось, мы абсолютно не должны допустить этого.
Булганин сказал, что согласен со мною, и мы начали обсуждать, что мы отныне должны делать. Я сказал, что поговорю обо всем этом с Маленковым".
Четверка была лишь осколком бессмертного Политбюро. Члены его жили в постоянном ожидании подвоха со стороны коллег, удар мог последовать и сверху.
Пустым такое существование не назовешь.
В этой обстановке выживали лишь самые покорные и осторожные блюдолизы.
От нашей же четверки потребовалось нечто иное — мужество. Ибо настала пора действовать.
Как же совершился переворот? Сохранился рассказ Хрущева в передаче Аверелла Гарримана, бывшего посла США в Советском Союзе. Это первое по времени свидетельство Гарриман опубликовал в 1959 году. В рассказе отсутствует главное — сведения о странных обстоятельствах смерти Сталина.
Однако здесь Хрущев сообщает некоторые подробности, опущенные в более поздних воспоминаниях.
«Он никому не верил, и никто из нас ему тоже не верил». Далее следует описание весело проведенного в обществе Вождя субботнего вечера. Поутру все четверо — Хрущев, Берия, Булганин, Маленков — разъехались. По воскресеньям Сталин обычно звонил им, обсуждал с четверкой предстоящие дела, но на этот раз он остался на даче и никого не вызвал. Лишь в понедельник вечером начальник охраны на даче сообщил, что Сталин болен. Четверка немедленно отправилась в Кунцево. Они застали генсека в тяжелом состоянии. «Мы находились с ним три дня, но сознание к нему не возвращалось».
В своих воспоминаниях Хрущев не отходит от этой версии, он только приводит другие детали.
Четверо фаворитов провели вечер 28 февраля за обеденным столом на сталинской даче. Хозяин изрядно выпил, он был в хорошем настроении, и соратники уехали от него поздней ночью, вернее, ранним утром 1 марта.
Вечером 1 марта произошел удар, Сталин потерял сознание, упал с кровати, лишился дара речи. Охрана вызвала четверых приближенных, но они не задержались на даче и не позаботились о врачебной помощи.
Это начало цепи фактов-улик.
В первом же правительственном сообщении, опубликованном в «Правде» 4 марта, говорится о «временном уходе» товарища Сталина от работы в связи с болезнью. И еще сказано, что удар случился у него якобы в ночь на 2 марта и не на даче, а в Москве. Одно место особо примечательно:
«Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи».
Последовательность этих событии нереальна: констатировать явление паралича и утраты речи можно лишь до потери сознания. Оставив умирающего без врачебной помощи, авторы правительственного сообщения отказались от помощи специалистов и при составлении текста.
Не много ли лжи для небольшой публикации «Правды»?
Врачи были вызваны к потерявшему сознание Сталину лишь 2 марта с большим, может быть, роковым опозданием.
Предоставим слово майору в отставке А. Т. Рыбину, служившему в охране Вождя. "Звонит Берия: «О болезни Сталина никому не говорите и не звоните».
В три часа ночи 2 марта подошла к даче машина. Все думали: наконец-то прибыли медики. Ничего подобного. Оказалось, что приехали Берия и Маленков.
Берия, задрав голову, прогромыхал в зал. У Маленкова скрипели ботинки. Он их снял и, держа под мышкой, вошел в носках. Встали соратники поодаль от больного, некоторое время постояли молча. Сталин в этот момент сильно захрапел. Обращаясь к помощнику коменданта Лозгачеву, Берия сказал: «Ты что наводишь панику? Видишь, товарищ Сталин крепко спит. Не поднимай шумиху, нас не беспокой и товарища Сталина не тревожь». Лозгачев стал доказывать, что
Сталин тяжело болен и ему нужна срочная медицинская помощь. Но соратники не стали слушать и поспешно удалились из зала.
Ночью 2 марта медицинскую помощь Сталину никто так и не оказал".
По свидетельству подполковника В. Тукова, сотрудника Сталина по особым поручениям, на даче все чаще стали раздаваться звонки врачей-доброхотов, просивших допустить их к Сталину и уверявших, что они его вылечат. Звонили даже из других стран. Один доброжелатель оказался особенно настойчивым. В конце концов к аппарату подошел Берия. Без особых предисловий он спросил настойчивого эскулапа:
«Ты кто такой? Ты провокатор или бандит?»
Врачи появились лишь утром. Вождь оставался без медицинской помощи более тринадцати часов...
Таким способом устранения неугодных пользовался не раз и сам Сталин.
Однако пора было убедить детей тирана в том, что к его спасению принимаются самые энергичные меры. «Все суетились, спасая жизнь, которую уже нельзя было спасти». Светлане Аллилуевой запомнилась картина медицинского аврала, она не заметила здесь никого из знакомых врачей, кроме одной молодой женщины.
Веская улика.
И еще одна. 7 марта, через день после смерти Вождя, «Известия» публикуют текст заключения авторитетной медицинской комиссии в обновленном составе:
"Результаты патологоанатомического исследования полностью подтвердили диагноз, поставленный профессорами-врачами, лечившими И. В. Сталина. Данные патологоанатомического исследования установили необратимый характер болезни И. В. Сталина с момента возникновения кровоизлияния в мозг.
Поэтому принятые энергичные меры лечения не могли дать положительный результат и предотвратить роковой исход".