Чтение онлайн

Вежливый Поскотин по очереди танцевал со всеми дамами, и дважды — с готовой расплакаться Натали?. Наконец, он позволил себе пригласить Ольгу. Больше он её не отпускал. Молодые люди неожиданно для самих себя как-то по-детски потянулись друг к другу, будто одноклассники, впервые ощутившие зов пробуждающейся плоти. Они весело щебетали, легко и задорно танцевали, наперебой произносили тосты, шутили и от души смеялись. Вскоре парочка ощутила перемену в настроении своих друзей. Герман и Ольга, взявшись за руки и тяжело дыша после очередного быстрого танца, стояли напротив дивана, на котором сидели испуганные гости. Хозяйка, прижав ладони к губам, с ужасом смотрела на подругу.

— Ольга! Что с тобой? — не отнимая рук от лица, в полной тишине произнесла Надежда. — А как же Миша?

Радостное свечение, исходившее от молодых, погасло. Так случается у влюблённых подростков, которые, задержавшись на вечернем сеансе, встречают у дома перепуганных родителей. Руки разжались. Герман отступил в тень серванта, а Ольга устало опустилась на диван.

— Ничего не случилось, Надюша… Ничего. Просто вспомнила молодость… Всё нормально…

— Надеюсь, — с оттенком недоверия ответила подруга.

Неловкость длилась недолго. В комнату вошла средних лет женщина в верхней зимней одежде. «Надежда, почему дверь не заперта?» — спросила она, поздоровавшись с компанией. Хозяйка квартиры, бросившись к матери, быстро защебетала, помогая ей снять пальто и усаживая за стол. Немного поворчав, её мать присела к столу. Вскоре подали чай. Эмоции постепенно приходили в норму, и молодёжь стала откланиваться. Поскотин, договорившись с Мочалиным пересечься на остановке, вызвался проводить Ольгу.

Улица встретила их искрящимися сугробами и вечерними звуками московской окраины. Герман и Ольга бесцельно бродили по тропинкам, заглядывали в запорошенные снегом школьные дворы и, дурачась, толкали друг друга. Их поведение ничем не отличалось от любовных игр десятков других пар, гуляющих в эту зимнюю ночь по «намоленным» вечными чувствами тропинкам. Итогом их недолгого блуждания стал единственный поцелуй, который они подарили друг другу в надежде никогда его не повторять. Двое, мужчина и женщина, стояли совершенно ошарашенные собственным поступком, словно предчувствуя неминуемую расплату за разгорающийся на холодном ветру огонь запоздалой любви.

На остановке Поскотина ожидал околевающий от холода Вениамин, который не замедлил высказать ему свои претензии и за опоздание, и за адюльтер, и даже за несвоевременный приход Надиной мамы, которая, вовремя уловив в глазах оставшихся вдвоём молодых людей греховные помыслы, решила заночевать у своей дочери. Германа покоробило непривычное слово «адюльтер». Обмениваясь колкими «любезностями», друзья запрыгнули в подошедший троллейбус и, подъезжая к остановке со стоящим вдалеке служебным автобусом, разругались окончательно. Смешавшись с сослуживцами, они демонстративно зашли в салон через разные двери. Веник сел впереди со старостой группы Сашей Намёткиным и тут же принялся обсуждать с ним отмену военного положения в Польше, а его друг молча занял место на заднем сиденье рядом с Петей Царёвым. Бывший комсомольский вожак, оправившийся от страхов за свою карьеру после инцидента на сборах, читал статью закрытого ТАССовского сборника об испытаниях самого большого в мире самолёта «Руслан». Дочитав до середины, Царёв не выдержал и, тряся в руках брошюрой, обрушил на соседа бурю восторженных эмоций.

— Ты представляешь, старик, 170 тонн берёт на борт! Какая махина! — орал он на ухо соседу, пытаясь перекричать шум двигателя львовского автобуса. — Это же вес нашего стратегического бомбардировщика Ту-160! В него могут войти десять автобусов, битком набитых разведчиками, или… или три динозавра с детёнышами!

Герман, которому романтическое похмелье мешало вступать в полемику, решил отделаться вежливым уточнением, в котором он довел количество динозавров до четырёх.

— Ты так считаешь? — серьёзно переспросил Петя, повернувшись к нему всем корпусом и теребя фельдфебельские усы.

— Разве только без детёнышей, но тогда ещё пару птеродактилей влезет…

Пётр, наконец, осознал, что его сосед не расположен к общению и попытался развить его шутливое замечание.

— Кстати, птеродактили, как доказала наука, летать не могли!

— То есть как так?! — заглотил наживку собеседник. — Я в энциклопедии читал…

— Мало ли что и где напишут. Помнишь, лет двадцать назад писали, будто мы сейчас должны жить при Коммунизме… Улавливаешь? — Царёв сделал паузу, наблюдая, как его сослуживец расстаётся с тяготившими его мыслями. — У нас в Рижском институте гражданской авиации один доцент рассчитал подъёмную силу птеродактиля. Оказалось, что он такой же летун, как я — балерина!

Поскотин, взглянув на тучную фигуру соседа, рассмеялся, после чего с радостью отдался общению с товарищем. Они ещё веселились, когда двери автобуса с шипением открылись и будущие разведчики высыпали на площадку перед КПП. Подавая пропуск вооружённому охраннику, Герман ощутил, как лёгкая снежинка припала к его лицу и тут же растаяла, скатившись холодной каплей на губы. Он вдруг отчётливо ощутил вкус недавнего поцелуя. Ощущение, которое, словно широкая метла — осенние листья, смахнуло на обочину всю шелуху из древних рептилий, достижений отечественной авиации и даже карьеры. Он был влюблён. Влюблён безнадёжно и глупо, как это бывает только раз в жизни.

Поскотин был в смятении. Нельзя сказать, что он был счастлив в браке, но и несчастным мужем себя не считал. Свалившаяся на него любовь с лёгкостью стенобитного орудия разбила тщательно отштукатуренный им фасад семейного гнезда.

Не без сладострастного трепета вступил в романтические отношения молодой инженер-лейтенант, когда однажды семь лет назад он познакомился с симпатичной стройной брюнеткой в гостях у сослуживца. Старший лейтенант Горностаев, сын генерала ГРУ легко и непринуждённо занял должность инженера по вычислительным устройствам штаба армии ПВО, на которой почти полгода служил Герман. С самого начала было понятно, что это «тёплое место» досталось молодому выпускнику института не по сану. Штаб нуждался во внештатном художнике, а бывший «физтеховец», легко владевший плакатным пером и кистью, как никто, подходил для штабной работы. Однако, стоило на горизонте появиться, столичному генеральскому сыну, и армейское руководство мгновенно отдало предпочтение отпрыску славной военной династии, предложив выпускнику «Физтеха» перевестись на запасной командный пункт того же штаба, расположенный в полусотне километров от города. В качестве утешения кадровики обещали офицеру-двухгодичнику вернуть его на место сразу после зачисления старшего лейтенанта Горностаева в разведакадемию Генштаба. Герман за должность не держался, поэтому, посчитав себя свободным от навязанной ему обязанности ответственного за наглядную агитацию, сначала с головой окунулся в будни армейской жизни, а чуть позже попытался эту жизнь разнообразить.

Вскоре, в снимаемом на двоих номере захолустной гостиницы была организована студия, где молодой лейтенант в свободное от работы время предавался художественному творчеству, штампуя под лёгкую музыку полотна на темы песен «Битлз» и зарубежных рок-опер. Буквально через месяц на огонёк к самодеятельному художнику потянулись офицеры командного пункта, после чего его комната превратилась в неофициальный офицерский клуб. В тумане табачного дыма стирались грани между младшими и старшими офицерами. Разнозвёздное воинство, расстегнув вороты форменных рубах, захлёбывалось в творческих порывах и крепком алкоголе. Гремели нестройные хоры, разгорячённые тела качались в такт советского музыкального андеграунда, повизгивали уязвлённые игривыми щипками женщины и суровело лицо замполита в тщетных поисках проявлений социалистического реализма.

Через месяц после открытия офицерский клуб посетил Сергей Горностаев, сопровождавший штабных офицеров с инспекционной поездкой на ЗКП. Генеральский сын по достоинству оценил творческую атмосферу офицерского собрания и, на прощание, вручив его устроителю журнал «Плейбой», пригласил к себе в гости. Герман, которого всегда интересовал вопрос — какая она, советская элита — дважды имел честь отобедать в семье генеральского отпрыска.

В целом состоянием элиты он остался доволен: Сергей и его жена Зинаида были яркими и образованными людьми. Зина, или Зыха, как называл её муж, владела секретами китайской кухни, содержала дом в чистоте, а мужа — в ухоженном виде. Оба легко поддерживали светскую беседу, извинялись перед гостями, когда начинали лёгкую перебранку на французском и при всяком удобном случае помогали одиноким визитёрам обрести пару.