Чтение онлайн

В разлившейся морем по всему переулку луже волны плескались вокруг вздымавшегося островом человеческого тела. Капюшон скрывал голову Зеленого Плаща, лицо его было под водой. Пузырьки на поверхности не появлялись.

Время! Сколько времени у меня осталось? Как скоро кто-нибудь заглянет сюда?

Я быстро обшарил карманы Зеленого Плаща. Их содержимое рассовал по своим.

Никакого мобильника. Слава богу, у него не было мобильника!

Выбегая из переулка, я подобрал нож.

Дождь постепенно стихал. Местами в прорехи облаков пробивался солнечный свет. К тому времени, когда я добрался до боковой улочки и расположенной на ней мастерской, я уже едва волочил ноги, преодолевая струящуюся влажную темноту.

В луже на тротуаре возле двери лежал какой-то комок: это была ее сумка, все на том же месте; она про нее забыла, но погода для воришек была слишком ненастной. Я обшарил дно лужи — из сумки ничего не выпало. Прижав ее к своей неровно вздымающейся груди, я набрал код, замок щелкнул, дверь открылась, и я вошел.

Темно, она не зажигала света. Хорошо! Я соскользнул на пол, прижавшись спиной к двери и пытаясь перевести дух, одной рукой проверяя содержимое сумки.

Нашел разорванную упаковку использованного презерватива, четырех его неиспользованных приятелей, пустую бутылку из-под воды, сотовый телефон, щетку, шарф и заколки для волос… Никакого ключа данных — ни целого, ни по частям.

Наверху, она наверху, и он у нее, она же сама сказала: все в порядке.

— …я! — слабо крикнул я в темноту.

Ответа не последовало.

В темноте я пробрался вдоль стены к лестнице, на четвереньках вскарабкался вверх, как шимпанзе. Скатывавшиеся с меня дождевые капли легко ударялись о грязные, липкие, мокрые ступени.

Уже приближаясь к концу лестницы, я понял, что она, возможно, стоит в темноте с бейсбольной битой, готовая бороться, пока не поймет, что это я, что она в безопасности.

Пошарив по стене, я нащупал выключатель, включил верхний свет.

Тело Дерии безвольно, тяжело развалилось на полу, прислонившись к кровати. Ее мокрая черная чадра лежала между нами. Блузка пестрела грязными ржавыми пятнами.

Все ее блузки, рубашки — белые или синие.

Она приподняла голову, каштановые волосы прядями падали на бледное лицо, ресницы встрепенулись, как снежинки.

— Уже не так больно, — раздался ее шепот.

Значит, Зеленый Плащ не просто ударил ее. Не кулаком. А тем, что было зажато в кулаке.

Не ударил: пырнул.

Я приподнял ее, как ребенка, ощупывая ее спину, живот, ища кровоточащие раны.

— Она, она…

— Обещаю, Дерия, с ней все в порядке, она в безопасности! А этот… сукин… Но он уже больше никогда никого не сможет ранить, никому не причинит вреда и…

— Думала, он схватит меня, в автобусе, он угнал и мча… Умнее, надо быть ум… чем… Я сломала ключ. Бросила две… на пол, в автобусе. Крохотные такие, малюсенькие штучки… знаешь, размеры зависят от того, сколько времени? Презерватив, да… Шабана будет так горди… Проглотила его, — сказала она. — Надо было запить… Такая гадость, так боль… но, если б он схватил бы меня, то все равно ничего… хоть я всего лишь женщина… ему бы пришлось меня отпустить.

Волосы паутиной опутали ее лицо. Она постаралась откинуть их, но рука, слишком слабая, снова упала на мокрые колени. Я убрал закрывавшие ей глаза спутанные пряди, и, глядя на меня мерцающей синевой своих глаз, она призналась:

— Паршивый бы наркоторговец из меня получился.

Я схватил свой мобильник.

— Не хочешь со мной говорить?

Капельки млечно-белого пота выступили на ее теплой, пошедшей мелкими морщинками коже.

Кому я мог позвонить?

— Я хочу разговаривать с тобой всегда!

Я держал ее голову так, чтобы мы могли смотреть в глаза друг другу.

— Правда?

— Всегда! Целую вечность и только начистоту, потому что я люблю тебя, я люблю тебя, я…

— Olacag' varmis.

Турецкая пословица, которой она научила меня, и мне пришлось отшутиться не совсем точным американским переводом: такова жизнь.

Она еще что-то пробормотала по-турецки, но так невнятно, что даже ее родные вряд ли бы ее поняли.

Глубокий вдох; она пришла в себя, полностью, она была здесь, со мной, я поддерживал ее голову, и лицо ее было таким спокойным, а меня всего трясло. Она слабо провела рукой передо мною, легко коснулась пальцами моего лба, липкие кончики ее пальцев оставили на моей коже пурпурное пятно, похожее на ожог, увидев который она шепнула: «Татуировка».

Она ушла, и рука ее безвольно упала вдоль тела.

Нет, она не ушла. Просто умерла.

Я захлебнулся слезами, смывшими всю мою веру.

Но не бушевавшую во мне ярость.

Потом мне пришло на ум: «Не может быть, все это неспроста».

Реальность представлялась мне неким голографическим театральным действом, где я был один на сцене и как бы со стороны видел, как поднимаю свою возлюбленную на руки и несу в ванную, поднимаю и укладываю в ванну, на спину, как ложилась она, когда меня не было с нею, когда пузырящаяся мыльная пена и пар от горячей воды создавали подобие бессмертия, которое мы называли Италия, потому что сцены, когда я следил за тем, как она купается, напоминали итальянский фильм. Но в этой постановке она просто неподвижно лежала на дне ванны. Я представил себе зарю и себя на мотоцикле, едущего по пустынным улицам К.-Л.; дождь летел мне в лицо и пропитывал привязанный позади меня сверток размером с матрас, обернутый в занавеску для ванной, где Дерия, которую я так любил, лежит с безжизненно открытыми глазами, как в тот июльский день, когда мне было девять и мой дядя, совсем не Сэм, его звали Джерри, стоит рядом со мной на берегу речушки, где водилась форель; мои руки дрожат, и он говорит: «Ну давай, сынок, ты поймал ее, тебе и заканчивать дело, теперь она уже ничего не почувствует».

Но так многое из этого было в будущем, а пока я стоял, нагнувшись над ванной, где лежала моя возлюбленная. Так многое должно было случиться завтра, когда эксперты Специального отделения приступили к расследованию смерти женщины, убитой сбежавшим водителем, который изуродовал ее настолько, что тело пришлось отправить домой в Анкару в опечатанном стальном гробу тем же рейсом, которым летели двое ее друзей, сохранивших верность преследуемому американцу, который лгал, лгал и лгал. Лгал, как и Особый отдел, который за доллары и из братского чувства по отношению к высокой американке временно приостановил дело по другому несчастному случаю в ту январскую ночь двухтысячного года. В том странном происшествии бывший вор, который якобы обрел Аллаха, увел машину у байкера и в конце концов попал в аварию, сломав свою чертову шею. Все, бывшие на базаре, кто видел, как он угонял мотоцикл, так никогда и не поняли, зачем он сделал то, что они видели собственными глазами.

Но теперь я был здесь. Не в будущем, когда мне пришлось своими руками копаться в чем-то мокром и слякотном, чтобы исполнить свой патриотический долг. И не потом, когда я буду звонить по экстренному телефону, сниму прикрытие, заставлю случиться то, что должно было случиться, и — доставлю. Теперь я был здесь, отрешившись от собственных чувств, нагнувшись над железным краем ванны, где лежала моя мертвая возлюбленная.

Заткни слив.

Я заткнул слив. Предвидел, что малайзийская семья полетит в Кувейт, в Америку ехать они отказались. Как грязный насильник, я разорвал заскорузлую от крови синюю рубашку Дерии.