Беспокойные сердца
Шрифт:
— Как убил?.. — прошептал Виктор, бледнея, и бессильно прислонился к косяку; внезапно ослабевшие ноги еле держали. — Да чего ты молчишь? — закричал он, схватив за плечо испуганную сестренку. — Говори скорее!
— Да ну тебя, чего щиплешься? — вывернулась она из его рук. — Не совсем убил, а избил — страсть! Аж кровью вся умылась, — повторила Тонька чьи-то слова.
— Сейчас-то Люба где? — выпрямился Виктор, приходя в себя.
— Ее тетка Катя к себе взяла, мама тоже пошла туда. Народу там!.. Говорят, участкового позвали, протокол составляют, — тараторила девочка, спеша выложить важные сообщения.
— Что тут такое? Что за шум, а драки нет? — вышли оба товарища, привлеченные громкими голосами.
Упоминание о драке словно разбудило Виктора.
— Вот что, ребята, — хрипловатым голосом сказал он, — вы тут посидите, а я схожу, кой-кому бенефис закачу.
И ни слова не отвечая на вопросы, зашагал по дорожке.
Яростное намерение убить, уничтожить своего врага заслонило все остальные желания и соображения. Никогда прежде не испытывал он такого слепого, страшного гнева… На улице прибавил шагу, почти побежал; остановился только на момент, подобрал камень. Тут его нагнали запыхавшиеся приятели.
— Витька, одурел? А ну, бросай камень! Что задумал! За решетку хочешь?
Тяжело дыша, он молча рвался из их рук, но обмяк, увидев мать. На ходу заправляя под платок седые прядки, она спешила навстречу.
— Ты вот что… воин, негромко сказала она, подойдя. — Пошел бы девчонку успокоил. А на него, изверга, и без тебя управу найдут. Арестовали за хулиганство.
Совершенно разбитый после только что пережитого взрыва чувств, Виктор добрел до дома тетки Кати. Не заметил, как миновал калитку, прошел дорожку, поднялся по ступенькам.
Никого чужих уже не было, одна хозяйка хлопотала на кухне. Выглянув на шум открывшейся двери, приветливо сказала:
— Ты пройди в боковушку, там Люба-то. А я сейчас чайку согрею.
Завернутая в хозяйкин халат и теплый платок, Люба лежала на диване. Горело умытое лицо, блестели заплаканные глаза.
— Любаша! — рванулся к ней Виктор. — Да что же он с тобой сделал, изверг?!
Он шептал растерянные, жалкие слова, сам не соображая, что бормочет язык, и дрожащими руками гладил Любину русую голову, крепко прижимая к груди.
— Пойдем сейчас ко мне… Хозяйкой в доме станешь, на руках носить буду. Давно уйти надо было. Собирайся…
— Куда еще собираться? — грозно задала вопрос появившаяся хозяйка. — Куда ты ее в этаком виде-потащишь? Ничего, мой дом не хуже твоего, поживет и у нас.
— Я… она женой мне будет; к себе забираю, — упрямо заявил Виктор и взял Любу за руки. — Пошли?
— Жено-ой? Да разве так делают? Ох, горюшко мне с вами! А жениться надумал, так делай, как люди. Сватов пришлешь, сговор устроим, а там и свадьбу сыграем. Если Люба, конечно, согласие даст.
До Виктора, наконец, дошло, что тетка права. Не убежище сейчас нужно Любе — крыша над головой есть — важно почувствовать себя человеком. Пусть все видят — не из жалости ее взяли, а по любви, и девичье ее достоинство не унижено. Конечно, мысль эта не облеклась словами, но почувствовал Виктор верно. И с одним из свойственных ему непостижимо быстрых переходов настроения, он засмеялся и сказал совсем другим тоном:
— А что, тетя Катя, найдется там у вас и для меня чашечка? Мы вот тут с Любой обо всем потолкуем.
И как весело сияли Любины глаза, хотя вокруг одного из них начал проступать лиловатый кровоподтек!
Утром пронеслась сногсшибательная новость: Калмыков метет площадь перед заводом. Даже те, у кого было неотложное дело, помчались смотреть на это необычайное зрелище.
Люди собирались на площади небольшими группами, перебрасывались замечаниями, ехидными шутками. Подходили новые, задерживались прохожие, любопытствуя, почему собрался народ. А спектакль, в самом деле, был забавный: несколько хорошо одетых людей неумело орудовали метлами, явно конфузясь от излишнего внимания публики.
Но Калмыков работал споро, сосредоточенно, не поднимая головы. Будь в его силах — этой самой поганой метлой разогнал бы всех любопытных. Пришли зубы скалить на его позор! Ну, пусть порадуются на даровщинку, там дальше видно будет…
От безмолвной, сдерживаемой ярости приходилось стискивать зубы, даже челюсти заболели. Цыганское лицо его было страшным, и люди, охотно поддевавшие других «подметал», Калмыкова остерегались затрагивать. И только Мурзаев, несмотря на ранний час, уже побывавший в «пивбаре», остановился, чуть пошатываясь, и воззрился на Калмыкова с таким видом, словно не доверяя глазам.
— Калмыков?! Гляди, и впрямь Калмыков… Да ты никак и тут норовишь передовиком заделаться? Вот сейчас приедут с тебя кино снимать!
Калмыков не повернул головы. Ладно, пусть радуются… Однако знал бы наперед, как обернется дело, своими руками выставил бы Любку за ворота. О мести ей он и не помышлял, не так глуп был Калмыков: авторитет пока только пошатнулся, надо спасать то, что осталось. Да и труслив был, несмотря на все грозные замашки. До сих пор не мог забыть угрюмых и решительных взглядов своих соседей, звонкой, частой трескотни разозлившихся соседок. С такой силой лучше не связываться…
Глава XX
Уменье выходить из любого положения с наименьшим ущербом для себя было столь же присуще Виталию Павловичу, как животному кошачьей породы способность падать обязательно на лапы. Хитроумие было не последним из его качеств. Он, разумеется, заметил нескрываемо веселый взгляд, который бросил на него Виноградов на заседании технического совета после неожиданного решения продолжать опыты, несмотря на запрещение из министерства. Но ошибался тот, кто решил бы, что Рассветов сдался и признал свое поражение.