Чтение онлайн

Потому-то он и не рвался прочь. Мудрая женщина! И — порочная, извращенная логика мужчин…

На развилке он затормозил, взглянул на карту. Так… По правой дороге еще пять миль, мимо универмага… Сердце застучало чуть быстрее — в ожидании, в предвкушении. Ни боли в этом стуке, ни тоски. Только радость. Машина потихоньку поползла вверх по склону. Дорога неукатанная, следов от колес мало. Значит, место выбрано удачно. Он подъехал к гостинице, стоявшей в окружении огромных разлапистых елей. А вот и юркий зеленый автомобиль. Опередила. И немудрено: гоняет, как черт.

Снег хороший: сухой, глубокий. И не слишком холодно. Если повезет, с утра, пожалуй, и солнышко выглянет. Но до утра еще далеко. А пока его ждут вкусная еда, огонь в камине, постель и веселая, сильная, умная и очень милая девушка.

Скудный свет падал из окна на ковер, на руки Айрис, на книгу, которая лежала, нераскрытая, у нее на коленях. Айрис просто сидела, глядя в окно — на снег и небо, на пасмурный февральский день. Дверь в комнату была открыта, но Анна все же постучала. Айрис обернулась.

— Привет, — бодро сказала Анна. — Я сегодня рано разделалась с покупками и решила прогуляться. Надо побольше двигаться.

Лучшего предлога для прихода к Айрис в столь неурочный, дополуденный час она не выдумала. А не прийти не могла, слишком встревожили ее телефонные разговоры последних дней. Самые обыденные, они били в набат: Айрис плохо, совсем плохо. Такого ровного, тусклого голоса Анна не слышала никогда.

— Садись. Есть хочешь?

— Нет, спасибо, я ненадолго. — Анна присела на самый краешек стула. С чего начать? О чем спросить? С Айрис всегда так трудно попасть в нужный тон, найти нужное слово.

— Если Нелли немедленно не выключит на кухне радио, — с отчаянием воскликнула вдруг Айрис, — я сойду с ума или разобью его вдребезги!

— Зря ты не поехала с Тео в Вермонт. Тебе надо сменить обстановку, отдохнуть. Когда женщина день и ночь привязана к детям, у нее рано или поздно сдают нервы. — Она говорит пустые, банальные истины. Вместо прямой, честной правды.

Айрис ничего не ответила. Анна тихонько произнесла:

— Айрис, послушай, в жизни настает момент, когда надо отбросить сдержанность, когда она только во вред. Я давно чувствую, что у тебя беда, только до сегодняшнего дня стеснялась спросить. Но теперь — к черту вежливость и такт. Я спрашиваю: что происходит?

Айрис подняла глаза. Пустые, мертвые глаза на безжизненном лице. И голос тоже пустой, бесстрастный.

— Иногда мне все равно: жить дальше или умереть. Вот и все, что происходит.

— Тео сделал что-то не так?

Айрис покачнулась, словно получила удар наотмашь. Губы дрогнули, скривились: вот-вот заплачет.

— Что сделал Тео? Ничего. Ровным счетом ничего. Просто ушел. Оставил меня. Бросил. Мы разошлись. Продолжаем жить в одном доме, но каждый сам по себе.

— Понятно. — Анна подбирала слова медленно, сейчас никак нельзя оступиться. — Ну а причину ты мне можешь сказать? Или сама не знаешь?

— Еще бы не знать! Все дело во мне. Я не гожусь ему в жены, не соответствую требованиям… На лыжах кататься не умею, цветом волос тоже не удалась — не блондинка; на рояле играю посредственно. И вообще я — посредственность. Точка.

«Этого я и боялась, — подумала Анна. — Это следовало предвидеть».

Айрис встала, зашагала взад-вперед по комнате. Потом снова села у стола, лицом к Анне.

— Мама… Мне стыдно спрашивать, но я все равно спрошу… Она была красива? Как на фотографии?

Анна попыталась уклониться от ответа:

— Я не видела никаких фотографий.

— Мама, ну пожалуйста. Скажи честно. Ведь ты же видела ее в Вене.

— Айрис, помилуй, я помню хорошенького, милого ребенка! Доченька, зачем ты так себя мучаешь?

— Не знаю. Не знаю.

Анна вспомнила, как когда-то, давным-давно, клялась себе, что не позволит своей нерожденной еще дочери вырасти беззащитной, беспомощной, неуверенной.

— Видишь! — воскликнула Айрис. — Видишь, во мне не осталось ни самоуважения, ни гордости. У меня мелкая, низкая душонка! Ревную к женщине, на чью долю выпали такие страдания, такая смерть! Хочу лишить ее единственного посмертного счастья: знать, что тот, кто ее любил, скорбит и по сей день! Мне так стыдно за эти мысли, за этот червь ревности и зависти! Я сама себе отвратительна! Я низкая, подлая, гадкая…

— Ты не низкая, не подлая и не гадкая. Этого в тебе нет и никогда не было. Но ты чересчур много размышляешь обо всем и о себе самой… — Господи, какие же подобрать слова? Ненатужные, утешительные, какие? — Немного ревновать вполне нормально. И чувствовать себя из-за этого немного виноватой — тоже нормально.

— Все не то! — прервала Айрис. — Ты ничего не поняла. Да этого и не понять, не испытав! Папа тебя боготворит, в его жизни никогда никого, кроме тебя, не было.

Анна на миг зажмурилась: ее разом пронзили и боль, и вина.

— Твой отец такой же мужчина, как все, — сдержанно отозвалась она. — Может, и у него есть тайны. Однако я себя не извожу попусту, будь уверена.

— Но ты твердо знаешь, что он не обретается в клубе среди смазливых девиц и не сидит полночи в кресле, оплакивая умершую. Я оказываюсь ненужной, лишней! Меня сбросили со счетов. И я не знаю, сколько еще смогу выдержать.

— Ты хочешь развестись?

Айрис посмотрела на нее долгим, невидящим взглядом.

— Хочу? Я бы рада хотеть. Но боюсь, развода я тоже не выдержу.

— Как я мечтаю тебе помочь!

— Помочь? Не надо было давать мне это идиотское цветочное имя! Айрис-ирис! Как в голову-то пришло? Почему ты решила, что мне подойдет такое светлое, радостное имечко? Или надеялась, что я вырасту похожей на тебя?

— Прости. Нам просто понравилось имя.

— О Боже! — Айрис ударила по столу добела сжатыми кулаками. И уронила на них голову.