Без лица
Шрифт:
Лев Константинович заерзал на стуле. Образ, переданный сидящей перед ним девушкой, был так необычен, так точен, что записать все это в блокнот составило труда. Ученый буквально чувствовал, как напрягается его мозг, пытаясь ухватить главную мысль этого спича. Захотелось не растерять ощущение волшебства, легко коснувшегося внезапно, введя врача в ступор воспоминаний. Почему-то слушая Ингу, хотелось вспоминать тепло солнца, ласковое поглаживание матери по голове, особое настроение, что присутствовало тогда, в далеком детстве и внезапно накатившее сейчас, в этом маленьком кабинете координационного центра.
– Что побуждает тебя так думать о себе?
– У меня в голове маленькая антенна. Я ее чувствую, прям на макушке. Иногда она становиться тяжелой, тогда я понимаю, что моя связь с миром закрыта. А иногда я испытываю в этом месте легкость, какое-то шевеление и тогда мне в голову приходят разные мысли.
– Мысль про росу пришла тебе таким же путем?
– Да. И это тоже. Много разных мыслей. И состояние, как будто я становлюсь чем-то большим, намного больше, чем свое тело и вижу разные картинки перед глазами, образы и ощущаю себя в них, как настоящую.
– Вы понимаете сами, что это аномалия?
Лев Константинович продолжал строчить в своем блокноте.
– Я понимаю, что я такая, какая есть. И то, что Вы называете аномалией, дает мне дышать и жить немного иначе, чем живет мое окружение.
Инга сидела ровно, спокойно разглядывала кабинет.
В кабинете, помимо стола и экрана на стене практически ничего не было. Светлые стены, стеллаж на котором лежали непонятные ей приборы, пластиковые накопители и коробочки.
За окном тоже ничего не было видно и ей пришлось искать глазами облака, собирая их в образы из обрывков небесного тумана, чтоб хоть как-то развлечься. Разговор казался ей нудным и скучным. Она знала, что ее судьба предопределена ровно с того момента, когда мать стала смотреть на нее отстраненно- холодным, оценивающим взглядом. Поначалу девочка пряталась от этого взгляда, пугалась, вжимала голову в плечи. Потом, смирившись с неизбежным, просто ждала. Ждала, когда настанет тот самый день и она окажется в центре коррекции.
Совсем недавно ей исполнилось шестнадцать. Совсем юная, она чувствовала себя внутри глубокой старухой. Обязанность притворяться такой, как все дети вокруг, отнимала огромное количество энергии, приводила к нервным срывам. Тяжелая обстановка дома, постоянная слежка матери, всё только усугубляло ее состояние. Прожив всю свою жизнь с черствыми, ничем не привлекательными людьми, делающими только свою работу, проводя вечера в молчании, за гаджетами, она чувствовала такое острое одиночество, что хотелось уйти куда-нибудь от этого мира, чтобы на самом деле остаться одной навсегда. Тяжелее всего давалась школа.
Утром она должна была включить панораму и оказаться в цифровом классе. Картинки мелькали перед глазами, тесты, постоянные тесты и скупые объяснения тем. Некому было задать важные вопросы о устройстве мира, о истории родного края. Всё, что выходило за рамки программы предлагалось искать в интернете. Но и он не отвечал на многие запросы, отделываясь типичными описаниями древнего мироустройства или короткой фразой: нет доступа.
В итоге Инга на уроках только делала вид, что учится. Чаще всего рылась в сети в поисках старых сайтов с напечатанными книгами прошлых столетий. Оттуда она черпала больше информации о настоящей жизни людей, чем из официальных школьных материалов.
Ей хотелось оказаться в мире, где люди еще ходили друг к другу в гости. Или нечаянно зачинали детей, любили друг друга, писали стихи. Никто из ее сверстников не писал стихов. Считалось, что эта литературная форма отжила, являясь рудиментом прошлого. Никто не учил, не читал стихи и уже практически не читал книг. Короткие клипы, короткие тексты, все сжато, все предельно упрощено для восприятия – это модное веяние современного времени раздражало, не питало потребность знать, разбираться, учиться новому.
В школьной системе, основанной на личных достижениях, присваивались баллы, которые отражались потом в личной карточке и карточке семьи. Количество баллов позволяло выбирать свое будущее. Множественные тесты определяли специальность будущего работника, и ребенок с четырнадцати лет обучался уже только тем дисциплинам, которые потребуются ему в будущей профессии. С детства решался вопрос о предназначении, не надо было выбирать, искать, решать свое будущее. Все решала система.
С Ингой возникли проблемы. Она не сдала тесты в четырнадцать лет. В пятнадцать еле-еле вытянула на биолога. В шестнадцать ее чип, после четвертой перезагрузки данных, опять вышел из строя. И тогда стало понятно, что девочка портит семейную статистику, лишая будущего свою мать. Мать заказала дочь в возрасте двадцати семи лет, имея хорошую статистику и высокий рейтинг репутации. Уже давно людям чтобы заиметь ребенка не надо было создавать семьи. Достаточно было подать заявку и доказать свой статус ответственного гражданина. Вот так и поступила ее мать в свое время. Выбрала пол ребенка, цвет глаз, волос, здоровье и прошла процедуру оплодотворения. Причем в настоящее время можно и не рожать самой, есть специальные био-инкубаторы, но самостоятельные роды стоили дешевле, и женщина получала бонус от союза в виде декретного отпуска не только после рождения ребенка, но и перед.
Сначала все шло хорошо. Девочка отвечала всем показателям здоровья, хорошо проходила плановые вакцинации. Потом, по мере взросления, ее поведение стало кардинально отличаться от поведения сверстников. Излишнее любопытство – она никогда не сидела спокойно в своем манеже, излишняя подвижность – все время хотела куда-то идти, излишнее желание исследовать этот мир впоследствии. А потом начались рисунки. И не такие, как в обучающих программах – круг, треугольник, дерево из нескольких палочек. А настоящие рисунки. Она могла нарисовать дерево с точной прорисовкой листиков, и дом рядом, и лужайку, совершенно выбиваясь из задачи программы.
Мать понимала, что с ребенком что-то не так. Но молчала, наблюдала, думала, что с возрастом все пройдет и Инга станет такой же покладистой и усидчивой как другие дети. Была и еще одна странность. Иногда все электрические приборы и связь, связь особенно, начинали сбоить в присутствии Инги. Выяснилось это после обязательного чипирования в возрасте двух лет. Под кожу тыльной стороны левой ладони нового гражданина вводился микро – чип. В нем была зашита вся информация о владельце. Чип открывал двери в дом и в жизнь. Все союзные услуги гражданин мог получить только предоставив свой информационный личный код. Школьный портал запускался только с помощью чипа. Продукты в магазине покупались тоже оплатой с личного или семейного счета. Чип Инги выходил из строя несколько раз. Что привлекло много вопросов к матери девушки в свое время. Ей пришлось пройти проверку благонадёжности и доказывать, что она достойный гражданин союза и не выводила сама чип дочери из обращения. И вот однажды мать нашла тетрадку, исписанную вручную. Все давно уже писали в электронных планшетах и забыли, что можно писать на простом листке. Листки Инга собирала из обрывков бумажных эко пакетов, которые иногда появлялись дома из дорогого магазина натуральной пищи. В бумагу заворачивался дорогущий стейк или настоящий баклажан и бережно приносился домой для пиршества. И вот, собрав какие-то клочки, просушив их и прошив мебельным степлером Инга сделала себе свою собственную книгу. Книгу стихов.
Иду, оставляя следы…
А лучше бы розы. Цветы
Украсили странный мой путь,
С которого сложно свернуть…
Было нацарапано углем на пожелтевших страницах. В смазанных строчках, мать узнала будущее Инги. Девочку ждал коррекционный центр. Так больше не могло продолжаться…
– Я все думаю, как это могло получиться? Каким образом человечество само согласилось превратиться в управляемых биороботов? Удобство? Удобно не осознавать, не думать, не брать ответственность за свое будущее? Или насаженная новая психология? Все вроде сначала было просто. Сначала перешли на ГМО питание, белок стали добывать из жуков, земледелие превратили в химические лаборатории. Потом пропало понимание истины. Ложь средств массовой информации формировала мышление общества потребителей. Из употребления исчезли слова: честь, порядочность, совесть. Человека стали характеризовать токсичным или позитивным или лояльным. Потом научились блокировать участки мозга, отвечающие за творчество. Власть стала диктовать условия подачи творчества людям. Подавалось только удобное, непотребное, облегчающее труд думать своей головой. Стало немодно думать не как все, а потом и опасно. И вот мы докатились до времени, когда наши жизни продаются за органы, созданные в лабораториях, когда наших детей рожают искусственные матки, когда создание настоящего биоробота, без души, без человеческого сознания уже на пороге.