Чтение онлайн

— Твое счастье. А если б он тебя кокнул?

— Его перехватила бы группа Макарова. Нам удалось установить с ним связь.

— Каким образом?

— Через одну девушку. Есть там такая — Оля Доброхотова.

— А, знаю. Хорошая комсомолка.

Мышанский подошел к телефонному аппарату, крутнул ручку, сказал в телефонную трубку:

— Дежурный! На улице человек Беленкова. Холодно, пусть отогреется… Нет, он добровольно. Нужный, понял? Сделаешь — ко мне. — Он задумчиво поскреб подбородок, взглянул исподлобья на Полонского. — Садись, садись. В ногах правды нет. Давай все по порядку. Потом — в медчасть. Что-то вид у тебя неважный.

Через три дня из Морозовской выехал обоз — двадцать подвод, накрытых брезентом. В станице знали — везут муку голодающим.

Недалеко от хутора, в балке, обоз поджидали бандиты Беленкова.

Полонский сидел на первой подводе. В ранних сумерках снежно белела степь.

Возница, немолодой казак с рыжими усами, негромко выводил приятным, как бы слегка прихваченным легким морозцем баритоном:

Прислушиваясь к знакомым словам песни, Полонский думал о Семене Левшине. В последние дни парень как-то сразу изменился. Причину этого было нетрудно понять — как только в комнату входила Оля Доброхотова, взгляд у него становился растерянным, что девушка краснела. Чувствовалось, что и ей нравится Левшин. Где они сейчас? Удалось ли Семену вырваться на волю?

Незадолго до отъезда Полонского в Морозовскую они остались в комнате одни. Левшин крепко сжал руку товарища:

— Там наши сообразят, что делать. Ты будь в надежде — я отсюда уйду. Глухов на активе верно говорил: в банде — шатание. Этот Григорий, поуродованный, на Беленкова волком смотрит. Он в свое время у полковника в работниках маялся, теперь ему Беленков бандитский обрез силком в руки сунул. И еще есть такие. Их в банде только страх держит. Ну, я им насчет этого разъясню.

— Ты смотри — осторожней.

— Мне, Сашка, умирать сейчас неохота…

неторопливо плыли в снежный сумрак и растворялись в нем странно знакомые слова песни.

Да это же пушкинский «Узник», вспомнил Полонский. Только в каком-то донском варианте. «Давай, брат, с тобой из неволи улетим», — повторил он про себя и тронул за плечо возницу:

— Скоро балка.

— Знаю.

Через полчаса из темноты вывернулся, загораживая дорогу всадник.

— Стой! — крикнул он, подняв руку. — Кто такие?

— Свои. Муку везем. Зови Беленкова!

Сунув руку в карман, Полонский соскочил с подводы. Он узнал по голосу Федора, и в висках у него вдруг гулко отозвались удары сердца. Он медленно, будто разминая затекшие ноги, стал приближаться к бандиту.

— Давай сюда! — закричал Федор, взмахивая рукою. Он вгляделся в фигуру Полонского, захохотал: — Привез муку, христосик? Зря старался. Дружок твой, сволочь, сбежал.

Полонский оглянулся. В темноте замаячили силуэты всадников. Банда на рысях окружала обоз.

— Сам ты сволочь! — громко, с чувством огромного облегчения крикнул Полонский. И, выбросив руку из кармана, выстрелил бандиту в лицо.

В то же мгновение со всех подвод слетел брезент, и на дорогу, щелкая затворами, стали выскакивать красноармейцы 5-го Донского полка ВЧК.

— Бросай оружие!

Это крикнул председатель Дончека Зявкин — он специально прибыл из Ростова для поимки Беленкова. Полонский побежал к нему, размахивая кольтом.

— Порядок, — сказал Зявкин. — Конец осиному гнезду!

Через несколько минут банда была обезоружена. Только семь или восемь человек, которые не могли ждать пощады, повернули назад. Но наперерез им со стороны хутора вырвался небольшой отряд Макарова. Схватка была короткой. Почти все бандиты легли под клинками, ускакал только Беленков — за ним пошла погоня.

В степи, под хутором Юдином, в последний раз встретились Беленков и Левшин. Лошадь под Левшиным убило, и он, прихрамывая, бежал по снегу. Оля ускакала вперед, пытаясь нагнать Беленкова. Но под ним был сильный, с примесью арабской крови жеребец, захваченный на конном заводе, и он уходил в степь. «Господи, помоги», — шептала девушка, не чувствуя, что плачет. Она выстрелила и промахнулась. Беленков обернулся, оскалив зубы, придержал жеребца. Он понял, что Левшин не выстрелит — между ними была девушка. Беленков вскинул руку, прицелился — и у Оли вдруг удивленно и беспомощно приподнялись тонкие бровки, она, неслышно ахнув, надломилась в седле, как перебитый ударом железного прута стебелек, и охватила руками потную лошадиную шею.

— Стой! — отчаянно закричал Левшин. — Стой, гад!

Он не услышал второго выстрела — словно с размаху налетел грудью на что-то твердое и острое, и землю под его ногами сильно рвануло назад.

Он думал, что бежит, но уже не бежал, а падал, раскинув руки. Земля вдруг приблизилась к самым глазам — крохотный клочок поля с остатками бурой прошлогодней травы в снегу, выросший до размеров целой вселенной. Не успев понять, что с ним произошло, он упал лицом в снег. Снег был холоден и влажен, но он не почувствовал этого. В уши ему бился какой-то тонкий звон, поглотивший все другие звуки. Ему показалось, что он глядит в черную неподвижную воду. Это было неправдоподобно, как во сне, — черная вода посреди белого снежного поля, но он не удивился. Чувство пронзительной жалости к чему-то, о чем он не мог вспомнить, на мгновение поднялось к горлу и погасло. Он потянулся всем телом, глубоко вздохнул, и черная вода беззвучно сомкнулась над ним…

Чуть позже Беленков объявился в Елизаветинской. Там его вместе с группой офицеров, подбивавших станичников на восстание, арестовали сами казаки.

Офицеров посадили на подводы. По бокам выстроились верховые конвойные.

— Хватит, ваши благородия, — прогудел, как церковный колокол, огромный рябой казак с серьгой. — Навоевались. Наши путя разные, — он нахлобучил на голову калмыцкий, неизвестно как ему доставшийся малахай и, сложив руки рупором, скомандовал: — С богом, тронули!..

Беленков ехал на второй подводе, уткнув лицо в поднятый воротник шинели. Он, как ночная птица, часто мигая от яркого света, смотрел воспаленными глазами в степь. Была оттепель. Снег на буграх темнел и оседал. С юга упругими влажными волнами накатывался ветер. Была еще зима, а в воздухе уже пахло ранней весной.

— Мы сделали все, что могли, — вдруг сказал Беленков сидевшему рядом с ним поручику с темным, опухшим, давно небритым лицом. — Борьба еще не окончена. Наше знамя понесут другие.