Без семьи

О том, что я — найденыш, мне пришлось узнать недавно. До восьми лет я был уверен, что живу с родной матерью. Женщина, в доме которой я жил до сих пор, относилась ко мне нежно и ласково.

Наша деревня называлась Шаванон. Это была одна из самых бедных деревень центральной Франции. Земля отличалась здесь крайним неплодородием. Несмотря на все старания и работу крестьян, урожаи были плохие. Вокруг деревни находились обширные пространства необработанной земли. Огромная равнина покрыта была мелким кустарником и вереском. Лишь на берегу реки росли высокие каштаны и могучие дубы.

В такой местности, на берегу ручейка, находился наш домик, в котором я провел свое детство.

У нас в доме не было мужчин. Но женщина, которую я считал своею матерью, не была вдовой. Ее муж-каменотес работал в Париже и время от времени присылал домой весточку, а иногда и немного денег. Обычно кто-нибудь из его товарищей, возвращавшихся из Парижа домой, заходил в наш домик и говорил:

— Матушка Барберен, ваш муж здоров. Он поручил мне передать от него привет и немного деньжонок.

Вот и все. Матушка Барберен довольствовалась такими вестями и радовалась, что у мужа есть в городе работа, и он здоров.

Но вот однажды вечером, в ноябре, в наш дом вошел незнакомец. Матушка Барберен встретила его на пороге.

— Я принес вам вести из Парижа, — сказал незнакомец печальным голосом.

Матушка Барберен всплеснула руками и воскликнула:

— Что-нибудь произошло? С Жеромом случилось несчастье?

— Да, — ответил незнакомец, — произошла беда. Но не падайте духом и не унывайте. Ваш муж Жером сильно разбился на работе. Он лежит теперь в больнице и, вероятно, поправится, хотя и может остаться калекой на. всю жизнь.

Незнакомец хотел итти дальше, но матушка Барберен упросила его остаться и рассказать нам подробнее, как произошло несчастье. Гость остался и, сидя в углу у огня, рассказал нам за ужином, как случилась беда. Оказалось, что Жерома придавило рухнувшими лесами строящегося дома. Хозяин, у которого работал Жером на постройке, отказался выдать ему какую бы то ни было помощь.

— Я советовал Жерому, — сказал наш гость, — подать на хозяина в суд и требовать денежной помощи за увечье.

— Но ведь судиться так дорого стоит, — возразила матушка Барберен. — Под силу ли будет судиться таким беднякам, как мы?

— А все же, быть может, удастся выиграть дело и получить деньги.

Матушке Барберен очень хотелось отправиться в Париж и навестить мужа. Но поездка в Париж так дорого стоила, что от этой мысли пришлось отказаться.

Вскоре от Барберена пришло из Парижа письмо. Он писал жене, чтобы она прислала денег, так как он начал судиться с хозяином и для этого требовались деньги. За этим письмом последовали и другие письма, в которых каждый раз снова и снова он требовал новой присылки денег. В том случае, если денег в доме не окажется, Барберен требовал, чтобы продали корову.

Только в крестьянских семьях знают, как много значит корова в хозяйстве и как тяжело ее лишиться. Крестьянин знает, что пока у него есть корова, жена и дети его будут сыты.

Мы, благодаря нашей Рыжуле, почти никогда не ели мяса. Она не только нас кормила, она была нашим другом. Мы ласкали Рыжулю и разговаривали с ней, а она смотрела на нас такими умными глазами, точно понимала наши слова…

И вот теперь приходилось расставаться с нею, чтобы выручить Барберена. Пришел мясник и начал рассматривать Рыжулю со всех сторон, уверяя, что корова неважная и что он согласен ее купить только из уважения к матушке Барберен. Когда мясник хотел увести ее, Рыжуля, точно понимая, куда ее ведут, не хотела выйти из стойла и жалобно мычала.

Тогда матушка Барберен подошла к корове и ласково сказала ей:

— Иди, голубушка, иди!

Корова покорно вышла, и мясник привязал ее к своей телеге. Мы долго еще слышали жалобное мычание Рыжули, которую уводил мясник.

«Мы долго еще слышали жалобное мычание Рыжули, которую уводил мясник».

С тех пор у нас не стало ни молока, ни масла. По утрам мы съедали кусок хлеба, по вечерам — картофель с солью.

Приближалась масленица. В прошлом году матушка Барберен не скупилась ни на блины, ни на оладьи, и я наедался до отвала. Но тогда у нас была Рыжуля, а, следовательно, молоко и масло для блинов.

— Теперь нет Рыжули, не будет ни молока, ни масла, ни масленицы, — говорил я печально.

Но матушка Барберен решила побаловать меня. Хотя она не любила занимать у соседок, но на этот раз отступила от своего обычая. У одной соседки она взяла чашку молока, у другой — кусок масла.

В среду, на масленице, когда я пришел с улицы, я увидал, что матушка Барберен сыплет муку в большой глиняный горшок.

— Мука! — воскликнул я, подходя к ней.

— Да, мука, — сказала она, улыбаясь, — белая, крупичатая, пшеничная мука! Понюхай, как хорошо пахнет! Сегодня масленица — день оладий и блинов. Мне очень захотелось устроить тебе праздник, и вот, посмотри в корзину!

Я приподнял крышку и увидел в корзине молоко, масло, яйца и три яблока.

— Дай мне яйца, — сказала она, — я буду приготовлять тесто, а ты очисть яблоки и положи хворост в очаг.

Вскоре в очаге запылало яркое пламя. Матушка Барберен достала со стены сковороду и поставила на огонь.

— Подай мне масла!

Она взяла на копчик ножа кусок масла, величиной с небольшой орех, и положила его на сковороду. Масло растопилось и зашипело. Приятный запах, почти уж нами позабытый, защекотал нам ноздри.

Вдруг я услышал чьи-то шаги на дворе.

Послышалось, как стукнула палка, а затем быстро распахнулась дверь.

— Кто там? — не оборачиваясь, спросила матушка Барберен.

На пороге стоял незнакомый мужчина. При свете очага я увидел его белую блузу и палку в руках.