Беженцы и победители
Шрифт:
— Господи, до чего вы глупы! — говорит Ирке черноволосая пани, у которой они меняют на злотые всякое барахло. — Пожили бы здесь с месячишко и возвращались бы домой. Вы ведь не еврей?
— Нет. А почему вы спрашиваете?
— Потому что вам надо возвращаться домой. Пройдет пара недель, и от Польши ничего не останется…
Путь до Кракова короткий. Вот и чехословацкое консульство с гербом республики, где их встречает сам консул. Для Ирки, десатника 42-го пехотного полка, а на гражданке — подсобного рабочего с деревенской стройки, мир в эту минуту кажется радостным и ярким, как никогда. После Мюнхена, капитуляции и вынужденного возвращения на гражданку личная встреча с чехословацким государственным деятелем — достаточно весомое доказательство, что республика жива. Ирка стоит по стойке «смирно», и непознанное им до сих пор ощущение свободы переполняет все его существо. Одновременно крепнет решимость сражаться ради этой свободы до конца.
— Пан консул, десатник Иржи Вишек явился в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы в чехословацкой армии.
Консул складывает руки за спину и меряет Ирку взглядом, в котором сквозит и любопытство и безразличие.
— Ага, значит, явился? Ты что-нибудь украл? Или кого-нибудь убил?
Он что, шутит? Служебное рвение, только что светившееся в глазах Вишека, сменяется недоумением. Он вспоминает скептически настроенного летчика из богуминской «Полонии», его слова: «Не знаю, правда, почему, просто не понимаю» — и приходит к выводу, что это всего лишь шутка, дурацкая шутка.
— Я вас не понимаю, пан консул.
— Ну, естественно… Документы есть?
— Военный билет.
— Дай сюда!
Ирка запускает пальцы в нагрудный карман и вытаскивает документ.
— Гм…
Это все, что говорит консул. Он возвращает Ирке военный билет и заученным жестом протягивает ему руку. Вишек пожимает ее и тут же отпускает.
— Подожди там.
Десатник 42-го пехотного полка пятится к дверям, нащупывает ручку и выскакивает из кабинета.
Когда вечером он проходит через ворота военного лагеря в Броновице и видит часового в штатском с палкой вместо винтовки на плече, а за воротами сотни соотечественников, то в одно мгновение консул испаряется из памяти Ирки, как страшный сон. Наконец-то он в легионе!
Ему сообщают, что он поедет во Францию. Но транспорт туда отправился только вчера. Поэтому Ирку временно назначают пулеметчиком технической роты.
Через пару дней на всех углах появляются плакаты с четырьмя фотографиями. На одной — тучи польских самолетов в небе. На другой — тучи польских танков на земле. На третьей фотографии запечатлено, как блистательная польская кавалерия с саблями наголо мчится на неведомого врага. А на четвертой — ровные ряды польских пехотинцев. В центре плаката, в белом круге, — строгое, но симпатичное лицо маршала Рыдз-Смиглы.
«Польша от моря до моря!» — провозглашают плакаты.
«На польских штыках принесем свободу Чехословакии!» — кричат заголовки в газетах.
Полковник Бек клянется, что поляки будут сражаться до последней капли крови.
Воины чехословацкого легиона получают приказ перебазироваться в Лешно, на северо-восток Польши. Там, в лесах, формируется чехословацкая воинская часть. Получив оружие, она под командованием генерала Прхала вместе с польской армией пересечет границу республики. Кампания завершится до наступления зимы…
Легион готовится к отъезду в Лешно. В бараке обсуждаются слухи, проникающие сюда из офицерской столовой. Говорят, что в руководстве возник серьезный конфликт: не могут поделить министерские портфели, что в лагерь должен приехать сам генерал Прхала для наведения порядка, но легионеры не хотят его пускать, угрожают прибегнуть к насилию, а все потому, что генерал намеревается сместить Бенеша, который является преемником Масарика, а следовательно, их человеком. Поговаривают также, что Прхала водит дружбу со словацкими фашистами, особенно с командиром глинковской гвардии — Сидором. Разве легко разобраться во всем этом десатнику 42-го полка? Что происходит за кулисами на самом деле? И при чем здесь портфели, если нужно сражаться?
В военном лагере в Лешно легион находится всего несколько дней. Но за этот короткий период настроение солдат и большей части офицеров меняется — ими овладевает разочарование. Причин тому немало. Одна из них — выступление ярого антисемита генерала Прхала, которому так никто и не помешал прибыть в лагерь. Некоторым он даже понравился. Говорят, у него «твердая рука». Поручик Пешзк, недавний выпускник военной академии в Границе, молчит и только пожимает плечами.
— Конечно, Прхала хватил через край с антисемитизмом, — пытается он объяснить свою позицию. — На чью помощь мы рассчитываем? На помощь французов, англичан, американцев. А там антисемитизм не в моде. Это во-первых. Во-вторых, Запад едва ли посадит вместо Бенеша генерала Прхала. Поэтому я предпочитаю держаться в стороне… А вообще-то поскорей бы уж добраться до Франции. Здесь и с солдатами не все в порядке…
С солдатами действительно не все в порядке. Частично это касается и сержантского состава. При раздаче пайков собирается толпа недовольных, и вот из нее вырывается голос с явно пражским выговором:
— Офицеры жрут в три горла, а нам что достается?
Офицер пробивает дорогу к нарушителю спокойствия:
— Молчать! Какой идиот… — Договорить он не успевает.
А потом все долго спорят, сколько оплеух он схлопотал.
Среди своих
Наконец-то сто восемьдесят беженцев из катовицкого «Пшелота» все вместе. Правда, теперь ни у кого из них нет ничего, что можно было бы назвать имуществом, даже у тех, кто еще утром упорно цеплялся за свои чемоданы и рюкзаки. Они разыскивают в толпе знакомых, помогают нести спящих детей. Их путь через темный разрушенный провинциальный город освещают лишь звезды. Отовсюду доносится запах гари, среди развалин бродят люди. Они что-то ищут и не могут найти. На разбомбленном кладбище вперемежку с остатками надгробий валяются человеческие кости, куски прогнивших гробов и деревянных крестов. Смерть настигла мертвых во второй раз.
Около полуночи беженцы слышат приближающийся с северо-востока грохот. Одновременно в той стороне взмывают в небо белые и красные ракеты. Грохот нарастает. Ракеты начинают взлетать не только на северо-востоке, но и на юго-востоке, и даже прямо по пути движения беженцев. Теплившаяся искорка надежды гаснет — людей охватывает страх. Они боятся, что это немецкие танки их опередили. Ирка Франк предполагает, что танки в пяти-семи километрах от дороги, по которой движется людской поток.
Утром беженцы выходят к аннопольскому мосту. В нескольких местах он разрушен, куски настила висят над лениво текущей рекой. В действиях немцев просматривается определенная система. С четырнадцати до восемнадцати часов они подвергают бомбардировке объекты в оперативной глубине — дороги, средства связи, транспорт. Аэродромы, основные узлы и опорные пункты обороны они уничтожили уже в первые часы войны. Никакой польской авиации, танковых частей и артиллерии больше не существует. Навстречу беженцам попадаются лишь конные обозы, пехота, кавалерия.