Чтение онлайн

Аудитория зловеще гудела.

Клима, словно дирижер, снова подал знак.

— Большевиков и евреев — вон! Да здравствует доктор Крамарж [3] ! — заорала аудитория.

— Долой Гитлера! Долой фашизм! Да здравствует свободная Чехословакия!

Это было слишком. Университетский холл вмиг превратился в подобие римской арены времен императора Нерона. Разъяренная толпа, давно жаждавшая крови, набросилась на левых. Парней избивали кастетами; с девушек срывали блузки, их осыпали ударами и тащили по ступенькам вниз до самого вестибюля.

Полицейские ворвались в университет и, орудуя дубинками, довершили расправу. Тех, кто после побоища еще держался на ногах, отправили в полицию. Остальных увезли в больницу. В числе последних оказался Вацлав Синкуле.

Барышни больше не визжали, пресытившись зрелищем крови, разодранной в клочья одежды и смертельно бледного лица одной из однокурсниц, впавшей в беспамятство. Они лишь тяжело дышали, приоткрыв рты. Только через много лет Владя, да и не он один, понял, что к их подернутым поволокой глазам и приоткрытым ртам очень подошла бы черная форма, плетка и овчарка, обученная бросаться на узников концлагерей, одетых в полосатые робы.

Ничего подобного их альма-матер за все шестьсот лет своего существования не знала. Развитие событий достигло апогея ночью на собрании общества юристов ВШЕГРД, которое состоялось в большом зале пражского Народного дома на Смихове. И здесь фанатичному, профашистски настроенному большинству противостояли левые студенты. Они храбро выступали против произвола и насилия, против расизма, против костров из книг и террора, провозглашали лозунги в защиту республики. Но перевес был на стороне студентов из Национального объединения и выступающих с ними заодно «аграрников», «народников» и отдельных национальных социалистов из числа преподавателей.

Уже перед рассветом, под конец дискуссии, на сцене появился оратор от левых и, ссылаясь на виднейших представителей культуры двадцатого столетия, призывавших человечество мобилизовать все свои усилия на борьбу против террора, заговорил об угрозе фашизма и войны. Упомянутые им имена Ромена Роллана и Бернарда Шоу потонули в неописуемом шуме.

Одноклассник Влади по гимназии, тщедушный и мерзкий тип с постоянно потными ладонями, шептал ему на ухо:

— Теперь видишь, дубина, что такое настоящий патриотизм? Вы, марксисты, постоянно твердите свои глупости, но у вас ничего не получается. А патриотизм, он понятен и без книжек.

При этом он совсем не обращал внимания на то обстоятельство, что бывший друг детства все время от него отворачивается, как, впрочем, не обратил внимания и на призывы рабочих с пражских предприятий Рингофера и Колбе, вышедших на демонстрацию, не страшась полицейских кордонов. Потом он взобрался на стул и вместе с другими «патриотами» начал выкрикивать антисемитские лозунги.

Разъяренная толпа заполнила сцену и весь партер. Комиссара полиции успокоили, что, мол, собрание скоро закончится. Тот в ответ лишь ухмыльнулся.

— Пан комиссар, порядок мы гарантируем, — упрямо заверял его Клима.

— Ну конечно, вы же студенты, — ответил страж порядка, пожимая протянутую ему руку, надел фуражку, отдал честь и направился к выходу.

А вслед ему неслось:

— Да здравствует профессор Домин! Домина — в президенты!

Большинством голосов был избран «патриотический» комитет ВШЕГРД. Толпа с энтузиазмом запела «Гей, славяне!».

Во второй раз Владя увидел рыжего громилу в первом ряду колонны «серых рубашек», следовавшей во главе с Климой по улицам 28 Октября и Народной за гробом с останками Карела Крамаржа. Он в буквальном и в переносном смысле этого слова прокладывал дорогу для наемников Гитлера и для тех палачей, которые тремя годами позднее расстреляли во дворе рузынских казарм «фюрера» молодежи из Национального объединения Климу…

А сегодня, 15 марта 1939 года, рыжий националист стоит между койками, так же широко расставив ноги, как солдат в черной форме, что расхаживает во дворе, и призывает:

— Это же приказ, панове! Побыстрее закройте окно и отойдите от него! Сейчас не время пялить глаза, ведь немцы могут принять это за провокацию, и тогда добра не жди.

— Отойдите же, черт побери! — режет слух окрик, доносящийся со двора.

Кто-то протискивается к окну и поспешно закрывает его:

— Коллега прав: вдруг они подумают, что это провокация…

На дворе, в сырой хмари, густо падают тяжелые хлопья мокрого снега. Каждую минуту в спальню доносятся гортанные выкрики команд. Входит четарж-курсант Млейнек, заместитель командира роты. Обычно его слышно издали: «А ну, пошевеливайтесь, сонные тетери! Это вам не дома у мамы! Быстро строиться!» Но сегодня он почему-то входит почти бесшумно.

— Значит, так… — произносит он, запустив пятерню в волосы, которые падают ему на лоб. — Отсюда ни шагу. И никаких фокусов, иначе к нам пожалует один из этих… — показывает он пальцем себе за спину. — Одеться как следует. Навести порядок. Горак, Эмлер, за мной! Принесем кофе… В туалет и в умывальню пойдете строем. Нигде не задерживаться. Ни с кем не разговаривать. Примерно через час будет построение, а потом занятия.

— Какие занятия, пан четарж?

— Не знаю. Что-нибудь придумают. Не можем же мы болтаться без дела.

По коридорам расхаживают патрули полевой жандармерии в серо-голубой форме в сопровождении дежурных ротмистров. Во двор въезжают грузовики и образуют колонну по четыре в ряд. В углу, рядом с караульным помещением, размещается полевая кухня. Повар, подняв воротник, ловко орудует половником, равномерными движениями наполняя миски движущихся один за другим мимо котла немецких солдат. Они тоже зябко кутаются в поднятые воротники и переступают с ноги на ногу.

В половине десятого двери спальни снова распахиваются. Входит дежурный ротмистр в сопровождении четаржа и двух солдат. Следом за ними появляется поручик Шимандл с каменным выражением на лице:

— Смирно! Пан поручик…

— Отставить! В одну шеренгу — становись! Сдать оружие!

Солдаты подходят с винтовками, к которым большинство из них только начали привыкать, а четарж механически вынимает из них затворы и осматривает стволы.

И солдаты молчат.

И в лицах у них ни кровинки, словно их выстроили перед казнью.