Чтение онлайн

Опарыш ждал меня в кухне. Всё ещё в одних трусах и светло-зелёной майке, правая лямка которой соскользнула с худенького плеча братишки. Глубокий взгляд сверлил дверцу холодильника.

– Завтракать будешь?
– спрашиваю, подходя к шкафчикам и сканируя их на наличие необычных вкусностей. Тщетно. Одна унылая луковица в углу.

– Я ел, - коротко отвечает Андрюшка тоном мальчика-зомби.

– А вот я...

– ...сделаю себе яичницу, порежу туда колбаски и выпью литр апельсинового сока, - за-канчивает за меня Андрюшка.

– Поразительно прав, - усмехаюсь и открываю холодильник.

– Ты ешь это уже двадцать третье утро, - отвечает брат, и я не успеваю спросить, что это значит, как Андрюшка продолжает: - а второе яйцо, которое ты возьмёшь, будет протух-шим.

Я подозрительно кошусь на опарыша. По лицу последнего опять растягивается эта не-здоровая улыбка. Слева тянет холодом, на меня уставились продукты.

– Всё ты врёшь, - говорю я и теперь смотрю на выложенные в рядок яйца, так похожие на личинки опарышей, мать их. Я тянусь к паре яиц, зависаю над одной, потом думаю и выбираю их в рандомном порядке. На секунду думаю, что Андрюшка окажется прав.

Под напряжённое молчание разогреваю сковороду, добавляю масло, осторожно разби-ваю первое яйцо, - глазунья, и только глазунья, - яйцо нормальное. Разбиваю второе - тоже свежее.

И вдруг душа срывается в полёт, меня охватывает бесконечная лёгкость и напряжение утра спадает. Конечно, всё это игра. Андрюшка старается заставить меня поверить в его... сумасшествие, что ли, вот и придумывает ерунду.

– Оба яйца свежие, умник, - я оглядываюсь.

Глазки опарыша хмурятся. Он вскакивает и смешно семенит к сковородке. Смотрит на яичницу словно профессор на ход эксперимента.

– Ты уверен?
– почти шепчет он.

– Началась денатурация белка, - усмехаюсь я. Слово умное. Услышал у учительницы биологии. Так называется процесс, когда белок в яйце сворачивается.
– К тому же, запах. Чувствуешь этот прекрасный аромат яичницы?

Андрюшка задумчиво прикладывает палец к виску, хмурится и отходит от плиты, бор-моча про себя невнятицу. Я могу расслышать несколько фраз:

– ...новое качество динамической системы... ...малое изменение некоторых параметров...

– Слушай, - мямлю я, снова чуточку пугаясь. Такие слова мой опарыш точно не знает.
– В чём дело? Что ты творишь?

– Пытаюсь вырваться из цикла, - немного резко отвечает Андрюшка и стреляет в меня совсем шизоидным взглядом. Постояв так секунду, он возвращается за стол.

Я опускаюсь напротив, когда яичница уже готова и остывает на тарелке. До этой секунды мы не сказали друг другу ни слова. Под отрешённый взгляд опарыша я начинаю есть.

Мелкий прикалывается, точно прикалывается, но почему тогда моё сердце настойчиво ковыряет пальцем страх?

Вам было бы уютно сидеть в молчании с родным человеком, который глядит на тебя словно Т-инфецированный тип из "Обители Зла"? Вот и мне тоже, поэтому я заговорил.

– Опарыш, - а брата я называл только так, иногда Дрюн, но никогда не брат и тем более братишка, - чего ты добиваешься? Чтобы тебя все считали психом? Так знай, я тебя уже таким считаю. Не перед тем спектакли показываешь.

По лицу Андрюшки расплывается эта чёртова улыбка, появившаяся в арсенале ужимок опарыша этим утром. В сочетании с умными глазами подобное губорастягивание напоми-нало гримасы сумасшедших профессоров из фильмов о супергероях.

– Ушлёпок, - произнёс он то ли серьёзно, то ли в шутку. А затем встал и с кукольным ли-цом двинулся в гостиную.

– Погоди, я поем и достану тебя, - усмехаюсь. Желания доставать брата после завтрака нет никакого. Не потому, что я его безгранично люблю. Ха! Сколько люлей он от меня схлопатывал, это не счесть. Конечно, больше обидных, чем больных, но изредка случается и настоящая поножовщина. Никогда не забуду, как зимой, устав хлестать Андрюшку и терпеть его удары, схватил бревно и врезал младшему по лицу.

Это уже потом, в следующую секунду я думал о последствиях. Когда же полено неслось в направлении челюсти опарыша, мною руководила смерть, превратившее тело в машину для убийства.

Приложился я не сильно, но губы Андрюшке разбил. И сразу сердце сжимает страх. Когда опарыш предстанет перед мамой с окровавленной улыбкой, меня накажут, выпишут из паспорта и закопают живьём на заднем дворе.

Я тогда умолял его не рассказывать маме, но разве утаишь разбитые губы? В потасовках у Андрюшки есть один плюс и один нещадный минус. Он никогда не плачет. Я считаю это плюсом. Признаюсь, ни разу не заставал брата со слезами на глазах, наверное, лет с шести. Даже когда удар бревна полопал губы опарыша, - а случилась эта резня меньше года назад, когда мелкому было вообще девять, - он ошарашено застыл как кукла и уставился на меня. Злость как рукой сняло. Во дворе снег, куртка опарыша порвана, шапка уже в углу сарая, лицо красное от натуги, вспотевшие волосы застыли в стойке бушующего пламени и рот открыт в изумлении, а с губ только кровь капает.

Мне становится дурно. Понятно, что драка закончилась, и вот я уже отбросил полено, обнимаю опарыша, готов купить ему весь МакДональдс, а он только глазами моргает:

– Это ты меня сейчас бревном огрел!
– щебечут его алые губы.

– Только не говори маме, умоляю, - я чуть не плачу.

– На колени!
– властным голосом наезжает опарыш, и с губ красные капельки брызгают в мою сторону.

Я никому никогда даже под страхом смерти не признаюсь, что в тот день встал на колени перед малым. Только бы он поддерживал нашу версию событий: поскользнулся, упал, очнулся - гипс.

И когда я постоял на коленях и выполнил ещё кучу унизительных приказов, мы верну-лись домой, и опарыш с порога заявляет ошарашенной маме:

– А Артёмка меня бревном бил.

Вот и его минус. Андрюшка готов был настучать обо мне родителям в любой момент, остаётся только поймать меня на месте преступления. Со временем я понял, не надо у него просить прощения, обещать невероятно важные для мелких мальчишек подарки, лучше уж сразу отправлять его к маме, а самому идти в комнату за секирой.