Чтение онлайн

— Вы говорили, ваше величество, что у Веллингтона есть выбор? — Дюко вырвал маршала из объятий его мечты.

— У него есть выбор, — подтвердил Массена. — Он может оставить свое правое крыло, что означает, что он также лишается шансов на отступление, когда мы сломим его центр в Фуэнтес-де-Оньоро и будем преследовать его армию на холмах в течение следующей недели. Или он может оставить Фуэнтес-де-Оньоро и попытаться спасти правое крыло — тогда мы будем бить его насмерть на равнине. Я предпочел бы, чтобы он предложил мне биться на равнине, но он не станет. Этот англичанин только тогда чувствует себя в безопасности, когда у него есть холм, который можно оборонять, таким образом он останется в Фуэнтес-де-Оньоро и предоставит своему правому крылу отправиться в созданный нами ад.

Дюко был впечатлен. Давно уже он не слышал от французского офицера таких оптимистических речей в Испании, и давно уже орлы не шли в бой так уверенно и бодро. Массена заслужил аплодисменты, и Дюко с удовольствием высказал маршалу все комплименты, которых тот жаждал, но не преминул добавить и предостережение.

— Этот англичанин, ваше величество, — заметил он, — однако весьма умело обороняет холмы. Он удержал Фуэнтес-де-Оньоро в пятницу, не так ли?

Массена фыркнул в ответ на это предостережение. Дюко разрабатывал сложные операции для подрыва британского духа, но они разрабатывались только из-за его неверия в доблесть солдат, так же как присутствие Дюко в Испании объяснялось неверием императора в гений его маршалов. Дюко должен понять, что когда маршал Франции обещает победу, победа неизбежна.

— В пятницу, Дюко, — объяснил Массена, — я пощекотал Фуэнтес-де-Оньоро парой бригад, но сегодня мы пошлем три дивизии на эту небольшую деревню. Три больших дивизии, Дюко, полные голодных солдат. Какие шансы, вы полагаете, у этой небольшой деревни?

Дюко задумался над вопросом со свойственным ему педантизмом. Он мог видеть Фуэнтес-де-Оньоро достаточно ясно: жалкое скопище крестьянских лачуг, в пыль разбиваемое французской артиллерией. Там, где не было пыли и дыма, Дюко видел кладбище, полуразрушенную церковь и дорогу, ведущую вверх к плато. Холм был крут, что и говорить, но не слишком высок, и в пятницу нападавшие очистили деревню от обороняющихся и дошли до нижнего края кладбища — еще одна атака, и французские орлы перевалили бы через гребень горного хребта и ударили в мягкий незащищенный живот врага. И сейчас, невидимые врагу, целых три дивизии французской пехоты ждали атаки, и в авангарде Массена планировал поставить элиту его полков — вселяющие ужас мощные роты гренадер в медвежьих шапках. Сливки воинства Франции выступят против поредевшей армии полусломленных солдат.

— Ну как, Дюко? — Массена хотел услышать мнение майора.

— Я должен поздравить ваше величество, — сказал Дюко.

— Что означает, я предполагаю, что вы одобряете мой скромный план? — с иронией спросил Массена.

— Вся Франция одобрит, ваше величество, когда план принесет победу.

— Плевать на победу, — сказал Массена, — лишь бы она обеспечила мне шлюх Веллингтона. Я устал от своей нынешней банды. У половины из них сифилис, другая половина — беременны, и эти толстухи начинают вопить каждый раз, когда раздеваешь суку, чтобы исполнила свои обязанности.

— У Веллингтона нет никаких шлюх, — холодно сказал Дюко. — Он управляет своими страстями.

Одноглазый Массена расхохотался.

— Управляет страстями! Боже на небесах, Дюко, для вас даже улыбка — преступление. Управляет своими страстями, не так ли? Тогда он — дурак, и дурак, проигравший и в этом. — Маршал погнал своего коня прочь от майора и щелкнул пальцами ближайшему адъютанту: — Выпускайте моих орлов, Жан, пусть начинают!

Барабаны пробили построение, и три дивизии начали готовиться к бою. Солдаты выплескивали кофейную гущу, складывали ножи и жестяные кружки в вещмешки, проверяли патроны в подсумках и хватали свои мушкеты из пирамиды. Это было спустя два часа после воскресного рассвета — и настало время сомкнуть челюсти капкана, и повсюду, вдоль все намеченной маршалом линии, с равнины на юге на равнине до дымившейся после убийственной канонады деревни на севере, французы чувствовали запах победы.

***

— Клянусь Богом, Шарп, это несправедливо. Несправедливо! Мы с тобой должны предстать перед судом? — Полковник Рансимен не мог противиться желанию наблюдать возвышенную драму этого дня, поэтому он приехал на плато, хотя старался не подходить слишком близко к гребню горного хребта, куда иногда залетали высоко посланные французские ядра. Столбы дыма отмечали места, где снаряды обрушивались на деревню, в то время как дальше к югу, внизу на равнине, второе облако порохового дыма мушкетов выдавало, где французы атакуют в обход через низину.

— Пустая трата времени жаловаться на несправедливость, генерал, — сказал Шарп. — Только богачи могут позволить себе проповедовать справедливость. Остальные берут то, что могут, и пытаются не упустить то, что не могут взять.

— Даже в этом случае, Шарп, это несправедливо! — с упреком сказал Рансимен. Полковник выглядел бледным и несчастным. — Это — позор, ты же понимаешь. Возвращаешься домой в Англию и ждешь, что тебя встретят с почетом, а вместо этого меня будут поливать грязью. — Он пригнулся, когда французское ядро прогрохотало высоко в небе. — У меня были надежды, Шарп! У меня были надежды!

— Золотое Руно, генерал? Орден Бани?

— Не только это, Шарп, но еще и брак. Есть, понимаешь ли, богатая леди в Гэмпшире. У меня нет намерения оставаться холостяком всю мою жизнь, Шарп. Моя дорогая мать, упокой Господи ее душу, всегда утверждала, что я буду хорошим мужем, при условии, что леди будет иметь приличное состояние. Не большое состояние — надо быть реалистом, — но достаточное, чтобы позволить себе скромный комфорт. Пара карет, приличные конюшни, повара, которые знают свое дело, небольшой парк, маслодельня… Ты знаешь, как это выглядит.

— Заставляет меня грустить по дому, генерал, — сказал Шарп.

Сарказм прошел мимо Рансимена.

— Но теперь, Шарп, ты можешь вообразить женщину из приличной семьи, соединяющую себя узами брака с человеком, подвергаемым суровому осуждению? — Он задумался на мгновение, затем медленно покачал головой. — Видит Бог! Мне, возможно, придется жениться на методистке!

— Этого еще не случилось, генерал, — возразил Шарп, — и многое еще может измениться сегодня.

Рансимен встревожился.

— Ты подразумеваешь, что меня могут убить?

— Или вы прославитесь благодаря вашей храбрости, сэр, — сказал Шарп. — Носатый всегда прощает отличившихся в бою.

— О, Господи, нет! Чего нет, того нет. От всего сердца скажу, Шарп: нет. Я не тот человек. Никогда им не был. Я пошел на военную службу, потому что мой дорогой отец не мог найти для меня другого места! Он купил мне место в армии, ты понимаешь, потому что, как он сказал, это самое лучшее, что я могу когда-либо ожидать от общества, но я не боец. Никогда им не был, Шарп. — Рансимен прислушался к ужасному грохоту канонады, уничтожающей Фуэнтес-де-Оньоро, — грохоту, который усиливался еще и треском мушкетов voltigeurs, стреляющих через ручей. — Я не горжусь этим, Шарп, но я не думаю, что смогу что-то такое совершить. Нет, уверен, что не смогу.