Чтение онлайн

— Это нам ни к чему, — отмахнулся Лайт. — Не будем терять времени. Дик!

Мэшин-мен, как всегда, оказался поблизости и тотчас же вошел.

— Нужно зафиксировать голову этой скотинки, — сказал ему Лайт, указывая на Кракуна. — Сейчас мы его усыпим, ты войдешь в клетку и закрепишь на нем стабилизирующий аппарат.

— Но перед этим, — добавил Милз, — сунь руку сквозь решетку, проверим реакцию.

Дик протянул правую руку к акульей пасти Кракуна. Ни на что не похожий рев огласил лабораторию, и не успели ученые мигнуть, как Кракун по локоть отхватил руку Дика. Отхватил и проглотил, не разобравшись, из чего она сделана.

— Вот страшилище! — содрогнулся Лайт. — Смени руку, Дик, и возвращайся.

Для того чтобы Кракун заснул, хватило небольшой дозы усыпляющего газа. Дик старательно пристроил к его голове прибор, направлявший лучевую иглу в точки, отмечаемые на голограмме.

— Что будем выжигать? — спросил Милз.

— Тут выбирать нечего, убирай весь этот узел, — показал Лайт на черно-зеленый клубок.

Включили аппарат, Милз направил луч, и на голограмме стало видно, как выцветает краска и обугливаются нейронные структуры. Через двадцать секунд операция была закончена.

Кракуна разбудили. Он шевельнул хвостом, переступил лапами, огляделся и затих.

— Сунь опять руку, Дик.

На этот раз Кракун тупо уставился на протянутую к нему руку и не тронулся с места.

В клетку впустили кролика. Акульи глаза следили за его движениями без всякого интереса. Бросили кусок мяса к самой морде. Кракун проглотил.

— Все ясно, — сказал Лайт. — Теперь всю жизнь придется кормить его с рук. Может быть, он даже станет вегетарианцем. Для нас важно, что он остался живым и безвредным. Больше ничего от него не требовалось. Любоваться им я не намерен. Как ты думаешь, Бобби?

— Я тоже не собираюсь его нянчить. Уберем?

Лайт кивнул и вышел из комнаты. Милз пересек лучом весь мозг Кракуна, и чудовище, рожденное в цехах «Джилстона», перестало существовать. Дик отправил его останки в деструкционную камеру.

— Эксперимент подтвердил прогноз Минервы, — спокойно сказал Лайт, когда они сидели у «стола раздумья» и подводили итоги дня. — Гудимен после операции не подохнет. Кроликов он хватать не будет. Чем он будет питаться, в чем увидит смысл жизни, об этом можно только гадать.

— И гадать не можем…

— Но в своем решении я тверд. Помочь убийце быть еще здоровей и поворотливей я не хочу. Каким получится, таким отсюда и выйдет… Как знать, — добавил Лайт с улыбкой, — может быть, сам бог послал нам этого бандита, чтобы мы убедились в своем могуществе.

Милз не ответил улыбкой на шутку. Оба замолчали. Каждый ощутил необычность переживаемого. Если до сих пор они обсуждали проблемы, имевшие очень отдаленное отношение к нынешнему поколению людей, то сейчас речь шла о живом человеке. Вся тайнопись голограмм вдруг наполнилась особым смыслом — все еще загадочным, но уже способным влиять на их решения, поступки, может быть, на судьбу всей лаборатории.

Рэти только что в одиночку, на музейном драндулете, закончила кругосветное, путешествие по Луне, повторив подвиг Магеллана в сухопутном исполнении и доказав, что спутник Земли такой же круглый, но еще более скучный. Она испытала все, что должен был испытать человек, решившийся на такую прогулку, — замерзала, задыхалась, проваливалась в тартарары, но категорически отказывалась от спасательных средств,, преследовавших ее по распоряжению Кокера. Зато она добилась своего — заставила ужасаться и восторгаться миллиарды следивших за ней зрителей.

Наступил один из тех периодов тоскливой бездеятельности, когда ничто уже не могла ее развлечь и оставалось одно стремление — увидеть Гарри.

Она появилась в лаборатории в самый разгар работы над обобщенными голограммами людей и не без оснований потребовала, чтобы ее с ними познакомили. Ведь только благодаря Рэти удалось закрепить сотни датчиков на головах самых высокопоставленных и влиятельных представителей правящей элиты. Не было таких закрытых сборищ для самых избранных, куда бы Рэти не проникла, и такого закоренелого затворника, отгородившегося от всего мира, которого она не смогла бы увидеть и связать датчиком с исследовательским центром Минервы. Оба ключа Рэти — положение любимой праправнучки Кокера и всесокрушающее обаяние — хорошо поработали на лабораторию.

— Тебе будет скучно, дорогая, — предупредил ее Лайт.

— Мне так надоело всякое веселье, что я буду рада хорошей длительной скучище. Ты ведь будешь рядом со мной?

— Разумеется.

— Ох, Гарри! Что-то со мной делается, никак не разберусь.

— А в этом нам может помочь твоя голограмма.

— Как?! На мне тоже сидит?! — Рэти стала лихорадочно протирать руками голову, шею.

— Не ищи, не найдешь, — рассмеялся Лайт. — Чего стоил бы наш датчик, если бы его можно было содрать ногтем. А чего ты испугалась?

— Но это же хамство! Без моего разрешения заглядывать в мою голову! И ты читаешь мои мысли?

— К сожалению, мыслей мы еще читать не можем. И не для этого датчики сделаны. Я тебе объяснял, но ты слушала меня не ушами, а глазами и все позабыла. Нам нужно разобраться в конструкции мозга, в его извилинах и структурах, чтобы сделать чева более совершенным.

— Но зачем тебе понадобилось лезть в мои извилины? Это неприлично, наконец! Все равно, что подсматривать за моей спальней. Я еще могла бы разрешить это тебе, но тут еще и Бобби, и эта стерва Минерва. Я вижу по ее глазам, что она в тебя влюблена.

— Ты совсем ошалела. Показываться перед всем миром обнаженной — прилично, а приоткрыть черепную коробку — позор.

— Сравнил! Женщине с моей фигурой нечего скрывать под тряпками. А голова… Мало ли что у меня в голове.

— Вот мы сейчас и посмотрим вдвоем. Одна ты ничего не поймешь.

— Ну, Гарри… Если я там увижу что-нибудь не то, худо тебе будет.

— Заранее согласен на любое наказание.

Когда перед ними вспыхнули ярко освещенные, разноцветные лабиринты, тянувшиеся во всех измерениях, тончайшие, причудливо сплетенные линии, густые заросли перепутавшихся ветвей и лиан, Рэти восхищенно воскликнула: