Чтение онлайн

А мой святой начальник оказался в дурной компании. Офицеры напоили его малиновым соком, который заранее разбавили шнапсом, поэтому он был основательно под мухой, когда мы встретились около полудня в полевой церкви. Он обещал мне руку сестры, хотя я знал, что сестры у него нет, потом пытался затащить меня в постель, полагая, что я Луиза из Цель-ам-Зее. Позднее сообщил мне по секрету очень многое о половой жизни Иоанна Крестителя. Наконец расплакался и попросил избить его, потому что он согрешил. Я исполнил его желание, но, к сожалению, бил слишком сильно, поэтому он попал в гарнизонный госпиталь, а я — под арест. Священник обвинял меня в том, что я нагадил ему в сапоги, но он сделал это сам. Офицеры в «Хофбройхаузе» дали ему слабительных таблеток вместо аспирина, когда у него закружилась голова.

По решению командира полка я получил три недели ареста за избиение священника. Когда я между двумя охранниками с заряженными винтовками и примкнутыми штыками подошел к гарнизонной тюрьме, там меня поджидал священник в полевом мундире.

— Ты лживый негодяй, — напустился он на меня с таким выражением на лице, как у мученика, которого разрывают раскаленными щипцами перед воротами Рима. — Бог и я не будем больше иметь с тобой ничего общего, — заявил он и указал на облака, где, по его мнению, обитал Бог. — Тебе будет плохо, если станешь и дальше идти широким путем, ведущим к осуждению на вечные муки.

Вскоре он стал более человечным и дал мне две пачки сигарет «Юно». Опрометчиво пообещал, что Христос меня простит, если я вернусь в маленький виноградник Господа Бога. Сопроводил меня до караульного помещения и приказал начальнику гауптвахты обращаться со мной хорошо, без жестокости. Позволить мне иметь сигареты. Я был богобоязненным человеком, которого совратили на пагубный путь дурные люди. На другой день священник прислал денщика с ведром дополнительных продуктов. Среди колбас лежала армейская Библия в зеленой, цвета надежды, обложке. На чистом листе в начале было написано: «Солдат, обратись к Богу! Не забывай молиться! И звезда Надежды озарит твою мрачную камеру!» Нам вполне хватало света от карбидной лампы, так что Иисус был избавлен от хлопот.

Начальник гауптвахты, едва услышав об этом роге изобилия, пришел ко мне в камеру.

Мой товарищ по камере, солдат из транспортной роты, напоминавший свинью экспортного качества, умел подражать крикам всех животных. До того как попасть в армию, он был артистом, и его любили в сельских районах, где крестьяне находили смешным слышать от городского жителя свиное хрюканье или куриное кудахтанье.

В два часа ночи пошли жалобы на шум из гауптвахты. На это мы ответили:

Потом мы перешли на песню Десятого гусарского британского полка «Моисей в Египте». Мой товарищ по камере издавал звук трубы. Начальник гауптвахты имитировал стук копыт двумя мисками, а я — бой литавр. Какой был гвалт! Казалось, в помещении гауптвахты проводит учения целый кавалерийский полк. Но мы замечательно проводили время. У нас были шнапс и пиво из кафе «Друзья веселья». Камера, в которой мы находились, была камерой смертников. На стенах было много любопытных надписей. Одна из последних представляла собой четкое военное сообщение:

В другой стороне стены было написано очень крупными буквами:

Под окном было краткое, четкое послание:

Для выразительности он нарисовал две свастики, перед своей фамилией и после нее. Некий политический философ из девятой камеры написал на потолке:

Теперь мы сидели втроем в этой приятной камере с печальными воспоминаниями и так веселились, что заключенные с трех других этажей отправили начальнику гарнизона коллективную жалобу на шум, который мы устраиваем после того, как погасят свет. Компания увеличилась и стала еще более шумной с появлением гауптфельдфебеля Путкаммера. Он возвращался домой со свадьбы, откуда его вышвырнули после того, как он трижды попытался изнасиловать невесту: раз, когда все ели мясное блюдо, раз — во время десерта и раз — в ванной. Он позвонил в дверь и громким командным голосом потребовал, чтобы его впустили. Его никто не услышал, и он постучал кончиком сабли. Гауптфельдфебель был в полной парадной форме.

Снова не получив ответа, он запустил камнем в окно, трижды выстрелил в воздух и разбил пулей светомаскировочную синюю лампочку над парадной дверью.

Мы назвали его почетным заключенным девятой камеры.

Наше пение отражалось эхом от конюшен на другой стороне площади, где драгуны спали вместе со своими лошадями.

— Братья, наконец мы встретились на эшафоте! — закричал фельдфебель, колотя себя в грудь.

Dulce est decipere in loco [42] . После этого мы вышли из себя и назвались шайкой преступников, сбивших его с пути.

На четвертый день священник навестил нас, и мы, дабы угодить нашему благодетелю, согласились пройти обряд конфирмации. Это было такое торжественное событие, что солдат из транспортной роты разрыдался и захрюкал свиньей. Обряд совершался в гарнизонной церкви. Узнав об этом, командир полка вышел из себя и добавил нам по восемь дней за насмешку над церковью. Священника перевели в далекий, очень скверный приграничный городок. Перед тем как сесть в поезд, он отлучил нас от церкви.

— Клянусь Богом, я устрою вам конфирмацию, — пообещал нам оберcт. — Такую, что не обрадуетесь. Заткну в глотки ваши молитвенники и буду таскать вверх-вниз по колючей проволоке, нечестивцы!

В степи появляются плотные ряды одетых в хаки русских пехотинцев. Их тысячи и тысячи. Людская волна несется вперед по колышущейся траве. Немецкие пехотинцы в серо-зеленой форме кажутся ничтожными по сравнению с этой ордой. Русские идут вперед с примкнутыми штыками, словно бы не обращая внимания на наш сосредоточенный пулеметный огонь.