Чтение онлайн

Кристиан листал подборку всех проведенных исследований и приходил в отчаяние от несоответствия одних показателей с другими. Было такое ощущение, словно исходные данные из-за недобросовестности работников больницы перепутаны, взяты от разных больных и сведены воедино.

Кристиан откинулся в кресле возле компьютера и, сосредоточенно растирая кончики пальцев, точно готовился к операции, тихо произнес:

— Наверное, это большой грех — так зависеть от другого человека.

Доктор Сэмуэль раскурил трубку — всегдашние сигары, наверное, годились лишь для более ординарных ситуаций и, попыхивая неторопливо, покачал головой.

— Не будем говорить о грехе, коллега. И даже не потому, что это наша среда обитания... к сожалению, привычная и удобная среда... Я понимаю, вы имеете в виду, что человеку дан свыше дар уникальности и надо быть достойным этого дара, но все это применимо к какому-то идеальному человеку, не обремененному генетическим кодом, дурной наследственностью, привычками, привитыми детством, и слабостью характера. Механизм этот, коллега, запущен так давно, что попытки ориентации на изначального человека времен Иисуса Христа, с которого Спаситель божественным прозволением отшелушил налипший ветхозаветный грех, практически невозможны. Мысль, подхватывая только что усвоенную церковную проповедь, соединяясь с трепетом души, ликует, возвышаясь над реальностью, до первого соприкосновения с миром, где нет места ничему в чистом безгреховном качестве. Я не говорю о святых, коллега, но таких гениев религиозности немного, и о них отдельный разговор... Раз уж мы коснулись этой темы, я бы охотно поддержал общение Тины со священником. Умный, с интеллектом священнослужитель может подтолкнуть ее на путь выздоровления. Она — человек верующий и даже несколько раз высказывала желание почаще ходить в храм. Хотя... все эти импульсивные пожелания, как мимолетные судороги, пробежали и исчезли...

Кристиан, соглашаясь с каждым словом доктора, с удивлением чувствовал, как одновременно все в нем протестует. Не против доктора, не против жалкой беспомощной Тины, даже не против его самого, точно выбитого из седла и не могущего вот уже несколько часов обрести под ногами почву. Он протестовал против той формы бытия, которая предполагала сосуществование красоты и уродства, добра и злобы, верности и измены, простодушия и коварства и изощренного перетекания одного в другое. Для утешения человечеством было изобретено понятие диалектики, и люди вынуждены смиряться с тем, что количество добра рождает новое качество, и почему бы этому качеству не называться злом... Не сотвори добра — не получишь зла... Извращенные сатанинские игры — вот чем отдает эта диалектика. Все это мгновенно промелькнуло в голове Кристиана, и наткнувшись на умный, проницательный взгляд доктора, он натянуто улыбнулся:

— Чертовски трудно заглянуть иногда в ту свалку, которую представляешь из себя... Если уж на то пошло, священник скорей нужен мне, а не Тине.

— Если уж на то пошло, то он нужен всем нам, — подытожил доктор Сэмуэль. — Вы готовы пройти к Тине?

«Нет!» — отозвался внутренний голос Кристиана, а диалектически изворотливое создание Божье кротко потупилось, дабы не считалось его отчаянное «нет» всевидящим оком специалиста по человеку, и тихо согласилось:

— Если дадите халат, коллега.

— Ну и отлично. Оказывается, дело лишь за халатом. — Доктор достал из шкафа одноразовый зеленый халат и бахилы.

Пока Кристиан одевался, психотерапевт задумчиво вертел в руках потухшую трубку и исподлобья озадаченно следил за суетными, нервными движениями своего коллеги...

* * *

Потапов с трудом облизал пересохшие губы и тихо застонал. Это крошечное усилие отозвалось во всем теле невыносимой болью — точно тысячи иголок вонзились в живот, спину, руки, ноги, а в голове и сомкнутых глазах с яркостью падающей кометы замелькали сиреневые, серебряные, розовые зигзаги. Потом все исчезло. Подступившая тьма поглотила все ощущения, но вскоре он вновь вынырнул из черноты на поверхность и поплыл с головокружительной скоростью, от которой захлебывалось кровью сердце.

— Остановите... — простонал Потапов и резко открыл глаза.

Сквозь рассеивающийся молочный туман он увидел черноглазую девушку, склонившуюся над ним, а за ее спиной еще одно знакомое милое лицо.

— Таня... — сложили непослушные губы имя жены, и Потапов вновь провалился в забытье.

Черноглазая медсестра проверила количество лекарства в капельнице и обернулась к Тане.

— Ну вот, Бог милостив. Пойду доложу доктору. Если проснется, позвоните на пост, пожалуйста. А так я вернусь скоренько.

Таня села у изголовья высокой хирургической постели, тяжело, протяжно вздохнула, всматриваясь в почти неузнаваемое лицо мужа. Когда ей сообщили, что Николай выбросился из поезда и находится в почти безнадежном состоянии, ее ужасу и отчаянию не было предела. Швед, который разговаривал с ней по телефону, совсем не стеснялся в выражениях и на вопрос, есть ли хоть малейший шанс, ответил, что пока господин Потапов представляет из себя мешок с костями, хотя признаки жизни наличествуют. Таня подняла на уши посольство, обзвонила всех знакомых, чтобы сориентироваться, какие медицинские силы в области реанимации есть в Стокгольме. К счастью, Потапов был доставлен в самое сильное реанимационное отделение Швеции, и к тому же оказалось, что несколькими днями раньше на базе этого отделения открылся международный симпозиум лучших реаниматоров мира. Слетевшиеся со всех концов света медицинские светила принимали активное участие в работе отделения, делясь накопленным опытом и используя новейшие методики. Это было невероятным везением, и в течение двух недель врачи самозабвенно, творчески, с полной самоотдачей возрождали Потапова к жизни. На консилиуме было решено не ждать восстановления всех жизненных функций, а параллельно осуществить пластику лица, которое представляло сплошное кровавое месиво. У Тани попросили внятную фотографию мужа, чтобы вернуть хотя бы что-то из изначального облика.

Теперь, когда Таню начали пускать к все еще пребывающему в коме Потапову, она видела, что он стал другим. Его лицо, преображенное пластическим хирургом, стало моложе, и черты лица тоньше. Когда он впервые открыл глаза и бессознательным незрячим взглядом обвел палату, Таня увидела, что разрез глаз Николая изменился, его круглые, чуть выпуклые глаза были теперь растянуты к вискам, и это придавало его лицу нечто восточное. Пока к нему пускали только ее, хотя шведский друг и коллега Николая Ингвар несколько раз тоже порывался просочиться в палату.

— Этого не может быть, — строго и определенно сказал Ингвар, когда Таня сообщила ему о попытке Потапова кончить жизнь самоубийством. — Я разговаривал с ним по телефону примерно за час до этого несчастья. Не думаю, чтобы за такое короткое время у человека могло поменяться мировоззрение. Здесь что-то другое. Уверен, что он выкарабкается и сам восстановит все, как было. Нападение с целью ограбления исключается. Полный бумажник денег, кредитная карточка, документы — все цело. Сумку его по прибытию в Гетеборг, как ты говоришь, сдала полиции какая-то пожилая дама, его попутчица. Раз, как она говорит, ее место было напротив Ника, значит, она бы видела, если бы кто-нибудь интересовался содержимым этой сумки. Следовательно, кому-то помешал сам Ник. Ох, как мне это не нравится!

Ингвар настоял на том, чтобы палата Потапова круглосуточно охранялась, и сам ежедневно наведывался в больницу, чтобы убедиться в безопасности своего друга.

Потапов приходил в себя очень медленно. Его состояние было крайне нестабильным и все еще вызывало у врачей серьезные опасения.

Сама Таня жила как во сне. Она разрывалась между больницей и Петькой, которому шел четырнадцатый год, и все признаки трудного переходного возраста были налицо. Его реакция на то, что стряслось с отцом, была такая бурная, что Таня вызывала врача, чтобы привести его в чувство. На следующий день сын явился домой пьяный, и только присутствие Ингвара помогло Тане раздеть его, утихомирить и уложить спать. Ингвар дождался, пока он проспится, и потом имел с ним серьезный «мужской» разговор. Несколько дней Петька ходил пристыженный и боялся поднять глаза на мать, а потом ей показалось, что от него пахнет спиртным, но вновь бить тревогу и устраивать ему разнос просто не было сил.