Чтение онлайн

Благодаря идеально отлаженному обмену веществ опьянеть членам Новой расы очень непросто.

Для этого выпить им нужно очень много, а если уж они и напиваются, то трезвеют гораздо быстрее, чем Старая раса.

Весь день отец Дюшен и Харкер открывали бутылку за бутылкой церковного вина. Использование церковных запасов не по назначению тревожило священника. Во-первых, его могли спросить, куда подевалось вино, во-вторых, освященное, оно становилось кровью Христа.

Будучи бездушным существом, сотворенным человеком, выполняя религиозные обязанности, отец Дюшен долгие месяцы и годы все сильнее и сильнее мучился: его буквально разрывало надвое: он не хотел оставаться каким был и не мог стать каким хотел.

Помимо моральной проблемы, возникающей в связи с использованием церковного вина не по назначению, их не устраивала и крепость напитка. Поэтому во второй половине дня, ближе к вечеру, они начали добавлять в вино водку отца Дюшена.

Сидя в креслах в кабинете дома священника, Дюшен и Харкер пытались в десятый, а то и в двадцатый раз вытащить шипы, впившиеся в их психику.

— Отец скоро меня найдет, — предсказывал Харкер. — Он меня остановит.

— И меня, — сухо добавил священник.

— Но я не чувствую вины за содеянное.

— Ты не должен был убивать.

— Даже если есть Бог, его заповеди к нам неприменимы, — напомнил Харкер. — Мы — не его дети.

— Наш создатель также запретил нам убивать… без его прямого указания.

— Но наш создатель — не Бог. Он скорее… хозяин плантации. Убийство — не грех… всего лишь неповиновение.

— Это все равно преступление. — Отца Дюшена тревожили попытки самооправдания Харкера, хотя аналогия с хозяином плантации ему определенно понравилась.

Сидя на краешке кресла, наклонившись вперед, держа обеими руками стакан вина с водкой, Харкер спросил: «Ты веришь в зло?»

— Люди творят ужасное, — ответил священник. — Я говорю про настоящих людей, Старую расу. Для детей Божьих они творят ужасное, ужасное.

— Но зло? — настаивал Харкер. — Чистое, целенаправленное зло. Оно реально присутствует в этом мире?

Священник отпил вина с водкой.

— Церковь разрешает экзорцизм. Я, правда, ни разу не проводил этого обряда.

— Он — зло? — Серьезность, с какой произносился этот вопрос, обусловливалась как страхом, так и количеством выпитого.

— Виктор? — Отец Дюшен понимал, что идет по тонкому льду. — Он — сложный человек, полюбить его непросто. И шутки у него несмешные.

Харкер поднялся с кресла, подошел к окну, посмотрел на темное, низкое небо, благодаря которому город еще до наступления вечера окутали сумерки.

— Если он — зло… тогда кто мы? В последнее время я… совершенно запутался. Но я не ощущаю себя злым. Как, скажем, Гитлер или Лекс Лутор. [50] Просто… неполным.

Дюшен сдвинулся на край кресла.

— Ты думаешь… если жить правильно, нам удастся со временем создать в себе души, которые не мог дать нам Виктор?

Вернувшись от окна, Харкер добавил в стакан водки.

— Вырастить душу? Как… камни в почках? Никогда об этом не думал.

— Ты видел «Пиноккио»?

— Терпеть не могу их фильмы.

— Это деревянная кукла, которая хочет стать настоящим мальчиком, — пояснил отец Дюшен.

Харкер кивнул, одним глотком ополовинил стакан.

— Как Винни Пух хочет стать настоящим медвежонком.

— Нет. Пух живет в иллюзии. Он уже считает себя настоящим медвежонком. Ест мед. Боится пчел.

— Пиноккио становится настоящим мальчиком?

— Приложив немало усилий и пройдя множество испытаний, да.

— Это вдохновляет, — решил Харкер.

— Да. Действительно вдохновляет.

Харкер, задумавшись, пожевал нижнюю губу.

— Ты умеешь хранить секреты?

— Да. Я — священник.

— Это страшноватый секрет.

— Вся жизнь страшноватая.

— Чистая правда.

— Если уж на то пошло, это была тема моей последней проповеди.

Харкер поставил стакан на стол, поднялся, встал перед Дюшеном.

— Но я скорее взволнован, чем испуган. Это началось два дня назад, и процесс набирает силу.

Поднялся и Патрик, ожидая продолжения.

— Подобно Пиноккио, я изменяюсь.

— Изменяешься… как?

— Виктор лишил нас способности продолжения рода. Но я… я собираюсь кого-то родить.

Когда Харкер задирал широкую футболку, на его лице отражалась скорее гордость, чем страх.

Из-под кожи и слоев поверхностного жира на животе Харкера проступало лицо. Оно напоминало посмертную маску, но двигалось: слепые глаза перекатывались под веками, рот открывался в молчаливом крике.

Отпрянув в ужасе, отец Дюшен перекрестился, прежде чем понял, что делает.

В дверь позвонили.

— Родить? — возбужденно переспросил он. — Почему ты думаешь, что это будут роды, а не биологический хаос?

Лицо Харкера заблестело от пробившего его пота. Он опустил футболку, явно раздосадованный такой реакцией.

— Я не боюсь. С чего мне бояться? — Но в том, что он боится, сомнений не было. — Я убивал. Теперь вот создаю. И благодаря этому все более становлюсь человеком.

В дверь позвонили вновь.

— Нарушение клеточной структуры, метастазы, — гнул свое отец Дюшен. — Какая-то фатальная ошибка Виктора.

— Ты завидуешь. Вот ты какой… завидуешь. Завидуешь в своей девственности.

— Ты должен пойти к нему. Получить его помощь. Он найдет выход.

— Он найдет, в этом можно не сомневаться, — кивнул Харкер. — На свалке мне уже приготовлено место.