Чтение онлайн

Разговор перешел на совершенно другие темы. Дом, прислонившись головой к боковому люку, ждал приказа о выступлении и гадал, что может быть хуже той гибели Карлоса, которую он представлял себе все эти шестнадцать лет.

— Центр контроля вызывает «Дельту». — Голос Ани Штрауд заставил его очнуться. — «Дельта», зарегистрированы новые появления Саранчи. Я отслеживаю ситуацию. «Джек» скрытно проводит разведку. Будьте настороже, когда тронетесь в обратный путь, ладно?

— Есть, мэм, — механически ответил Дом.

— Прошел слух, что в столовой сегодня вечером готовят лапшу. Я хотела вас немного подбодрить. Думайте о мясных фрикадельках.

— Никакая Саранча не может задержать бойцов, если их ждут фрикадельки.

— Так держать. Центр контроля закончил.

Рохас снова наклонился вперед:

— А я и не знал, что у нее есть чувство юмора.

— Нам предстоит еще долгий обратный путь.

— Ох…

— Никаких «ох», договорились?

Дом не понимал никакого юмора, когда речь шла о женщинах. Для него существовала только Мария: всегда и везде одна Мария.

Минут через десять наушник Дома вновь ожил, и на сей раз послышался голос Хоффмана:

— Сантьяго, начинай движение. Водителям конвоя, поддерживайте интервалы. Не останавливаться.

В случае контакта с противником и нарушения порядка колонны будьте готовы изменить направление. При переговорах используйте свои позывные, держите каналы связи открытыми. Разговоры допускаются только в случае крайней необходимости. Хоффман закончил.

Дом завел «Броненосца» и двинулся к воротам. Небо уже стало багряно-пурпурным, и огни складского комплекса постепенно таяли в темноте. Вскоре Дом мог разглядеть только ряд покачивающихся позади фар.

Он еще помнил то время, когда уличное освещение Эфиры подсвечивало облака и сияние можно было заметить за два десятка километров от города. Энергии было достаточно. Теперь улицы оставались почти темными и наружное освещение включалось лишь на несколько ночных часов. Комендантский час не был официально объявлен, но все равно соблюдался.

Дом увеличил скорость, в полумраке свернул за угол и вывел колонну на главную дорогу, ведущую к последнему пристанищу человечества.

И даже на этих пустынных улицах он на каждом шагу продолжал искать Марию.

ЦЕНТР КОНВОЯ

У Хоффмана дьявольски болела нога.

Это здорово помогало оставаться настороже. Каждый раз, когда БТР подбрасывало на неровной дороге, Калисо поглядывал на полковника, словно ожидая, когда очередная рытвина заставит его застонать. Может, все же пора сделать обезболивающий укол?

"Я идиот. Если бы меня убили, кто встал бы на мое место? Рейд или Маклинток. И тогда прощай, человечество. Оба они порядочные тупицы".

Хоффман не хотел остаться в истории как деятель, при котором человечество прекратило свое существование. И даже мысль, что в этом случае не было бы никакой истории, чтобы его осудить, ничуть не облегчала его ношу. Но он не может жить вечно, а генофонд офицеров с каждым днем становился все беднее. Мысли о преемственности постепенно становились настойчивее; надо найти способного молодого человека и подготовить его для будущей замены. Феникс, не будь он таким импульсивным и грубым мерзавцем, мог бы стать неплохим кандидатом.

"Да, конечно, я вижу в этом иронию. Возможно, я не доверяю ему по той причине, что не доверяю сам себе".

Однако он поймал себя на том, что даже мысленно не назвал его предателем.

"Как же я пошел на такое?"

Хоффман никогда в своей жизни не чурался грязной работы, а ее немало выпало на его долю. Только сейчас он с ужасом осознал, что бросил Маркуса Феникса в пустой тюрьме и не проявил к нему элементарного милосердия, в котором не отказывают даже паршивой собаке. Не послал ему пулю в голову, чтобы избавить от дальнейших мучений. Лишь в последние несколько ночей Хоффман в мельчайших деталях представил себе смерть, которую так хорошо узнал на предыдущей войне. Рано или поздно кончатся еда и вода: еда очень быстро, вода, возможно, через несколько недель. Или Саранча прорвется в камеру. Неужели кто-то заслуживает такой гибели? Неужели Маркус Феникс своим героизмом на войне не заслужил хоть немного милосердия? Или Хоффман считал себя лучше его?

Это было мгновенное решение.

"Откройте замки, выпустите этих негодяев".

"И Феникса, сэр?"

"Нет, его оставьте. Пусть гниет, что бы ни случилось".

Всего одно мгновение, пока он не схватился за оружие на бедре и не бросился разрешать очередной кризис.

Но срочность не могла послужить оправданием: Хоффману каждый день приходилось принимать решения в доли секунды. Его смущало то, что он не понимал, почему так поступил. Человек, принявший это решение, был ему незнаком; это был не тот Виктор Хоффман, каким он себя считал. Он понял это в то мгновение, когда увидел, как Маркус выходит из вертолета — спасенный Домом, который не побоялся нарушить приказ и даже был готов умереть за друга. В тот момент Хоффману пришлось посмотреть в глаза обоим: Фениксу и Дому.

"И Феникс все еще хочет сражаться. Даже после всего этого дерьма. Даже после того, как я его бросил. Он все еще старается изо всех сил".

Хоффман спрашивал себя, не мнение ли Дома Сантьяго беспокоит его больше, чем все остальное?

"Ты это сделал. Смирись с этим. И учись".

Впереди лежала прямая дорога: никаких поворотов, тупиков, туннелей; отличная видимость даже в неровном свете редких фонарей. Дома по сторонам более или менее уцелели, и можно было подумать, что это обычные городские окраины до Дня-П. Бродяги немногочисленными группами стояли, прислонившись к стенам домов, или сидели на ступеньках. Они курили, пили и наслаждались давно забытой возможностью расслабиться и не прятаться в норы. Даже поднятые средние пальцы в знак презрения к Коалиции казались почти доброжелательным жестом.

Здесь не может быть никакой засады.

Но Калисо крепче сжал пальцы на руле. Хоффман вдруг понял, что и сам напряженно озирается по сторонам, отыскивая угрозу, притаившуюся среди груд неубранного мусора. Он не замечал никаких признаков противника, намеков на засаду, которые его, бывшего когда-то молодым бойцом, столь тщательно учили различать. С тех пор бдительность стала для него таким же естественным чувством, как зрение или слух.

Люди еще оставались на улице. Не было ни одного припаркованного автомобиля, который надо было бы объезжать. Ни одна материальная угроза не отражалась на радаре, и все же Хоффман знал, чувствовал, ощущал на языке, каким-то непостижимым образом понимал, что неприятности уже близко.

Калисо, держа одной рукой руль, вторую положил на рукоятку оружия. Он тоже это знал.

В наушнике Хоффмана зазвучал ровный голос Феникса. Казалось, он заполняет всю голову.

— Бэтээр-один — всем экипажам. Мы почувствовали вибрацию. Будьте начеку.

Возможно, это ровным счетом ничего не означало. Это мог быть сдвиг породы, все еще не успокоившейся после взрыва светомассовой бомбы. Это мог быть просто разрыв сточной трубы, но бродяги вдруг стали исчезать с улиц, прячась внутри зданий, а Хоффман доверял звериному чутью, еще жившему в каждом человеке, ничуть не меньше, чем современным технологиям. Хотя и последние тоже могли бы помочь.