Чтение онлайн

И кажется, это ему удалось. Потому что мужчина и женщина, сидевшие в отдалении на песке, вдруг на мгновение испытали странное ощущение — будто они парят в прохладном черном космосе, а потом медленно возвращаются из небытия на волне протяжного и одинокого голоса трубы, выводящего хрестоматийный мотив "Summer time"* [3] .

Звук плавно струился в сторону реки, огибал истерично вопившую баржу, проникал в город, заглядывал в закоулки и подворотни, окутывал высокие дома и приземистые особняки, растекался по блюдцам площадей, входил в поры города — и все, кому надо, это услышали.

На губах Б. О. появилась улыбка. Он обвел взглядом песчаную поляну, наклонился над Басей, которая лежала на песке и не мигая смотрела на слепящее солнце. Он прикоснулся губами к ее губам, и это был самый долгий поцелуй из всех, какие когда-либо соединяли губы миллионов мужчин и миллионов женщин, — он длился тысячу лет, до тех пор, пока труба не умолкла.

Естественно, голос трубы не прошел мимо слуха человека без определенного места жительства по кличке Леший, и он, с трудом приподняв тяжелые веки, поглядел на расчерченную бликами реку и прислушался.

Он недовольно заворочался в мягкой траве под старой березой: протяжная мелодия наполняла его сердце тяжелой тоской, которой там и так хватало. Летом на таких, как он, в городе начались облавы, и он ушел куда глаза глядят. К вечеру он добрался до реки, долго брел вдоль берега и наконец достиг лагеря, разбитого еще весной любителями катания на водных лыжах на уютном, заросшем прозрачным березняком полуострове. Огородив территорию сетчатым забором, они установили палатки, подняли большой тент над пластмассовыми столиками, соорудили кухню, построили маленькую пристань, к которой швартовались два мощных катера, и стали жить на полуострове; тела их покрылись загаром, лица — бородами, они немного одичали на свежем воздухе и потому не прогнали всклокоченного человека, позволили ему жить в дальнем краю полуострова и даже немного подкармливали.

Днем Леший частенько доплетался до песчаной поляны, где всегда было сухо, тепло, безветренно и почти беззвучно и где хорошо было лежать, греясь на солнце.

Однако в конце июля ему пришлось убраться с насиженного места.

Устроившись в тени кустарника на пригорке, он сонно наблюдал за тем, как на поляне снуют люди, машины, какие-то рычащие строительные механизмы.

Беспокойная эта жизнь продолжалась почти весь август, и вот вокруг преобразившейся поляны собралось и расползлось по трибунам несметное количество людей, испарявших в небо приглушенный гул голосов.

Потом этот гул начал нарастать, и Леший увидел, что на поле выходят люди в белых одеждах.

Они двигались двумя колоннами, по пять человек в каждой. Леший, будучи существом чутким и мудрым, улавливал, что в пространстве, разделявшем пятерки, стоит крайне опасное напряжение. Да, люди шли с улыбками на лицах, но они были не в состоянии подавить в себе ту первобытную неприязнь, что питали друг к другу.

А потом над полем боя повисла давящая тишина, чуть-чуть разбавленная гудением набравшего высоту и заложившего глубокий вираж самолета.

Спустя какое-то время в бесплотной, безвоздушной ткани этой тишины проросло чье-то живое дыхание, и Леший увидел человека, прижимавшего к губам сверкающий на солнце инструмент, — трубач играл.

Он играл что-то такое, что нельзя было назвать музыкой в привычном смысле слова, потому что из трубы его текли не слитые гармонией звуки, а какое-то прозрачное летучее вещество, которое, впитываясь в кровь, быстро неслось с ней по жилам до самого сердца и наполняло его скорбью. И значит, ничего с этим нельзя было уже поделать, потому что механизм шоу заработал.

И все пришедшие на праздник в этот момент почувствовали неуютное беспокойство, природу которого они не понимали.

И насторожились даже пассажиры "боинга", в этот момент набиравшего высоту. Пассажирам, казалось бы, уже мало было дела до земных забав, они летели в отпуск к прекрасным белым пляжам, лазурным водам Карибского моря, но тем не менее они уловили за шумом двигателей звук чьего-то спокойного голоса. Голос доносился из переднего салона, где в мягких кожаных креслах нежились те, кто следовал бизнес-классом, и принадлежал он человеку средних лет с длинными светлыми волосами, стянутыми в хвост.

— Будьте добры, — обратился он к стюардессе, — немного красного вина. Лучше французского: Того, что подают к жареному мясу.

Стюардесса прикатила тележку и выдала пассажиру маленькую бутылочку.

— Проблем возникнуть не должно, — сказал он, пригубив из пластикового стаканчика, где плескался гранатового оттенка напиток.

В этот момент самолет лег на правое крыло, делая широкий разворот над извивавшимся далеко внизу руслом реки.

Пассажиры, сидевшие по правому борту, в безотчетном порыве приникли к иллюминаторам — и не напрасно: даже они, взлетевшие в небо, смогли стать свидетелями этого самого горячего шоу из всех, что были приурочены к Дню города, мимо которого вот уже восемь с половиной веков река лениво тащила свои мутные воды, ничему не удивляясь, потому что за эти долгие годы ко всему привыкла — и к отвратительному запаху горелого человеческого мяса, что шел над водой, тоже.

Самолет начал снижаться.

— Через несколько минут мы произведем посадку в Женеве, — послышался голос стюардессы. — Господам, направляющимся на французские горные курорты, следует пройти к французскому коридору.

— А что, там есть еще какой-то? — спросил он.

— Есть еще швейцарский.

Шасси коснулись бетона взлетно-посадочной полосы — легкий толчок, пассажиры бурно зааплодировали, приветствуя точную работу экипажа.

— Как отреагировал хозяин шале на твое предложение купить его домик на леднике? — спросил он. — Это ведь тот самый старик, у которого ты была прошлой зимой?

— Тот самый, — кивнула она. — А отреагировал он с восторгом. Он все равно не смог бы его никому продать. Канатную дорогу демонтировали, шале теперь практически отрезано от мира. Он и в самом деле страшно доволен, что смог всучить эту безнадежную недвижимость какой-то сумасшедшей паре из России. Спрашивал, долго ли мы собираемся жить в этот приезд.