Чтение онлайн

Наверное, следовало бы написать, что Александр Поволоцкий подошел, ободрил и утешил молодого бойца, так рано и так быстро ставшего настоящим ветераном… Но это было бы неправдой. Наступило раннее утро, и началась Битва. Страшное побоище, перед которым померкли все предшествующие сражения этой войны. Нелюдь использовала атомное оружие для прорыва фронта, имперские войска не остались в долгу, подрывая атомные фугасы на пути наступающей стальной армады. Рукотворные солнца изобильно всходили над горизонтом, как веселые праздничные фейерверки. Вместе с первыми залпами Битвы госпиталь захлестнула новая волна — раненых, обожженных, отравленных ядовитым дыханием радиации. И, конечно же, хирург очень быстро забыл о рядовом, в общем, случае в жизни его госпиталя.

Кто-то пнул меня в каблук, когда я лежал под трофейным «Опелем», разбираясь с его еще пока родной, а не разбавленной русским железом немецко-фашистской подвеской. Все давно ждали, что на Московском заводе малолитражных автомобилей пустят наш отечественный «Москвич» по его лекалам, но «Москвича» все не было, а вот «Опелей» навезли массу.

Когда меня стукнули по ботинку, я даже сперва не понял, что произошло. Никто из моих товарищей не позволил бы себе такого — у меня была репутация бешеного, которую я старательно поддерживал.

Прошло всего пять лет после войны, и психованных все еще боялись. Психованные были неподсудны — круче них были только инвалиды-самовары. Кстати, именно по образцу инвалидных каталок я придумал себе тележку на четырех колесах-подшипниках, на которой сейчас и лежал. Тележка так понравилась всем нашим, что я их потом наделал с десяток.

И теперь какое-то чмо пинало меня, на ней лежащего. Я выкатился из-под «Опеля» и снизу вверх уставился на человека, стоявшего против света.

Что-то в нем было знакомое, но что — я не понимал.

— Здравствуй, старлей. — Человек явно улыбался.

Точно, я его помнил. Смешная такая фамилия у него была. Фамилии я не помнил.

— Я сразу понял, что это ты, — сказал гость. — Видишь, как жизнь-то нас приподняла да бросила. Теперь ты мою машину чинишь.

Парня этого я помнил хорошо. В первый год войны я попал в батарею к самоходчикам. Артполк, отступавший сквозь маленький городок, обнаружил на местном заводе запас спирта.

Но спирт оказался метиловым. Это обстоятельство стало известно личному составу в тот момент, когда мы уже имели двенадцать трупов среднего командного состава и пять ослепших от отравления.

В трибунал вызывали и того парня, да по ходу дела стало понятно, что этот ефрейтор был мало в чем виноват. Скромный паренек из-под Пензы, он просто поднес канистры. Фамилия у него была еще такая смешная…

По моей линии там тоже ничего не было: никакие шпионы не подливали в кружки эту дрянь. Два десятка здоровых молодых мужчин сами чокались отравой. Ну, известно — за товарища Сталина, за маршала Тухачевского, за ракеты, без которых нам не жить.

Но ракеты и противотанковые гранатометы Курчевского нам не помогли, и мы драпали до Волги — пьяные и трезвые. Тогда этот парень здорово перетрусил, и я даже его успокаивал.

А потом я столкнулся с ним, уже ставшим танкистом, в Польше. Он уже надел погоны младшего лейтенанта, видимо, после краткосрочных курсов, и теперь командовал самоходкой.

Вторая встреча тоже была неприятной — линия фронта была рваной, как всегда во время наступления, и во время немецкой контратаки комполка со своим начальником штаба попали в плен. Как писали в официальных документах контрразведки, «гитлеровцы склонили его к предательству», по радио они дали приказ на отступление, и в этой сумятице немцы пожгли весь батальон в чистом поле.

Единственная уцелевшая самоходка была его, этого парня.

Он не получил приказа, потому что порвал шнур от наушников, и шесть часов маневрировал на своей машине, отстреливаясь, пока немцев не отбросили назад.

А он меня запомнил бравым старлеем, когда я допрашивал его в кабинете географии какой-то польской школы, что служила штабом. Какие-то хмурые лица путешественников смотрели на нас со стен. В глобусе была дырка от пули.

Я запомнил эти мелкие детали, но не смог узнать в этом младшем лейтенанте испуганного ефрейтора образца 1941 года. Он, впрочем, напомнил мне об этом сам.

— Как ты танкистом заделался? — спросил я. — Ты ведь вроде в пехоте был.

— А это мне в сорок третьем товарищ гвардии майор Сотников подсобил. Весь наш танковый десант к чертям повыкосило, так что осталось нас двое. Вот товарищ Сотников и поставил меня на самоходку.

Выходило, что командира надо награждать, а не мучить.

Когда я дописал рапорт, то младший лейтенант исчез из моей жизни так же, как и множество других людей, с которыми меня сталкивала война.

А теперь я валялся перед ним в промасленном комбинезоне, а он, как король, стоял надо мной в бостоновом костюмчике и новой шляпе в мелкую дырочку.

Ваня, его точно звали Ваня. Я, помню, так и говорил ему: «Не журись, Ваня, ничего».

Ваня оказался на высоте и, когда я вылез, извлек из портфеля бутылочку беленькой. Вслед за бутылочкой появились два бутерброда с краковской колбасой.

Да, Ваня выбился в люди — правда, я подозревал, что свой кожаный портфель он использует не для бумаг, а для именно такого стекла и закуски.

— Чем сейчас-то занимаешься? ИТР какой-нибудь?

— Бери выше.

— В смысле?