Болгария
Шрифт:
Невзор, невольно оказавшийся в осадном Киеве, теперь помогал старому Хорю в охоте за вражескими лазутчиками. Благо речь вражескую добре разумел и знал печенежские повадки не хуже булгарских или хазарских. Теперь, по заданию Хоря, он три дня прожил в землянке у самой городской стены с двумя пленёнными печенегами, выдавая себя тоже за пленника. Он «освежал» язык кочевников, их обычаи, «влезал в шкуру» их привычек и поведения. Потом стражник, отворив дверь, грубо окликнул Невзора:
– Эй ты, доходяга, а ну-ка, ступай за мной!
Они прошли немного и спустились в другую полуземлянку.
– Эх, и дух ядрёный от тебя, – сморщил нос Хорь, – по запаху всякая печенежская собачонка и та тебя за своего примет. – Полутысяцкий довольно улыбнулся. – И одежонку, гляжу, сменил.
– Эта настоящая, племени Язы Копон, что у самых стен расположились, – ответил изведыватель на печенежском, присаживаясь к столу. – Я с одним из печенегов, с которыми сидел, поменялся одеждой за кусок вяленой конины.
Старый изведыватель одобрительно кивнул.
– Мне уздечка нужна, – продолжил печенег-Невзор, – тот, чья одежда на мне, рёк, что его взяли, когда он коня своего искал в зарослях у стены, там где-то он узду и выронил, непременно надобно сыскать. Печенеги туда не заходят, опасаются, как бы под наши стрелы не попасть.
– Может, другую узду тебе подобрать, чтоб на печенежскую походила? – проговорил, размышляя вслух, Хорь. И тут же сам себе возразил: – Нет, из-за мелочи эдакой всё дело сорвать можно. У них ведь удила сплошные. Постараемся найти, некуда ей деться. Пошлю тех, кто его взял, пусть на том же месте все кусты обыщут. А сейчас запомни, что Претичу сказать надобно.
Только после полуночи вернулись лазутчики с печенежскою уздой, хотя и не могли взять в толк, на что она понадобилась их начальнику.
Рано поутру, когда туман ещё только начал рассеиваться, задремавшего печенежского стража толкнул кто-то в бок.
– Так ты его не видел, брат?
Испуганный страж взвился, молниеносно обнажив клинок. Перед ним стоял худой отрок, держа в руках узду. По одежде и говору, а тем более по узде печенег сразу определил своего соплеменника.
– Кого не видел? – рассерженно проговорил он, отряхнув остатки сна и возвращая клинок в ножны.
– Коня моего, Тулпаром зовут, вороной, вот тут и тут белые пятна. – Худой юноша показал себе на лоб и правую сторону шеи. – А вот тут, над левым копытом…
– Э-э, иди отсюда, никакого коня я здесь не видел, может, он к реке пошёл напиться, иди, – не дослушав, отогнал юношу стражник. Потом окликнул уходящего: – Если твой конь близко к стене подошёл, можешь больше не искать, – страж ехидно усмехнулся, – его урусы точно съели… – И расхохотался хриплым со сна голосом.
А молодой худощавый печенег с уздой в руке, расстроенный и озабоченный, всё шёл меж просыпающихся соплеменников, спрашивая о коне, у которого там и там белые, будто птичьи крылышки, пятна, а ещё он когда стоит на месте или щиплет траву, то ногами делает вот так и так… При этом убитый горем юноша смешно переступал ногами. Кто-то сочувствовал и высказывал свои предположения, а кто-то, смеясь, прогонял его, коря за нерадивость.
Вот закончилась часть стана, где расположились воины из племени Язы Копон, дальше начались шатры Предводителей Цвета Древесной Коры, которые считали себя более высокородными и достойными, нежели соседи. Здесь над несчастным смеялись большей частью зло и высокомерно, обзывая его худосочным доходягой, которому нельзя доверить не только коня, но и старого барана.
У последнего костра, где уже начали варить еду воины, охранявшие берег, ещё подёрнутый утренним туманом, на вопрос подошедшего здоровенный, несколько тучноватый десятник, сверкнув злым взглядом, рыкнул:
– Жалкий шелудивый пёс из племени бестолковых, ты что, не видишь, что нам не до недоумков, которые теряют коней, как нерадивая женщина иглы для шитья? Пошёл прочь к своему недостойному племени!
– Ты, паршивая помесь степной свиньи с барсуком! – вдруг дерзко крикнул юноша, быстро обходя костёр и останавливаясь со стороны реки. – Если твои поганые губы проблеют ещё хоть одно грязное слово о моём племени, я…
Весь десяток, будто подброшенный вверх невидимой силой, вскочил, но старший, поднимаясь во весь свой немалый рост, рявкнул:
– Сидеть, я сам задушу этого козлёнка из паршивого стада, сейчас вы услышите, как хрустнет его несчастный хребет!
Десятник двинулся на противника грозно и неотвратимо, как огромный валун с горы. Он даже не взялся за оружие, готовый просто разорвать наглеца на части. Все замерли в ожидании скорого наказания дерзкого чужеплеменника. Когда до «худосочного» осталось всего несколько шагов, тот вдруг резко подпрыгнул на месте и… что есть силы побежал прочь от могучего десятника. Воины повалились со смеху.
– Язы Копон драться не умеют, зато бегают быстро! – верещал от восторга один.
– Теперь наш Тортугай его не скоро догонит! – гоготал другой.
– Дальше реки не убежит! – держался за живот третий.
Вскоре сквозь смех стражники услышали, как что-то громко ухнуло в тихую гладь утренней реки. Через короткое время снова что-то громко шлёпнулось о воду.
– Наш десятник решил, перед тем как покончить с доходягой, хорошенько его помыть! – смеялись воины.
Потом на берегу всё затихло, лишь изредка что-то негромко плескалось в воде.
– Пойду гляну, что Тортугай сделал с этим наглецом, – сказал самый нетерпеливый и пошёл к берегу.
– Десятник!.. Все сюда, берите луки, скорее! – вдруг истошно завопил любопытный воин.
А когда остальные подбежали к берегу, то в первый миг остановились, поражённые. В реке у самого берега, распростёрши сильные руки, лежал могучий Тортугай. Вода вокруг его шеи была красного цвета, а в сотне шагов от берега в белёсом тумане то появлялась, то исчезала голова пловца. Несколько стрел, выпущенных в спешке, вспороли воду у самой головы беглеца, и она тут же исчезла под водой.