Болгария
Шрифт:
Святослав слушал песню, и по усам его сбегали чистые слёзы, капая в чашу с мёдом.
– Помянем, друзья, мёртвых и живых не забудем. Слава вам, мои храбрые витязи!
– Святославушка, – неслышно возникла рядом Предслава, – боль и радость всегда вместе ходят. Сей ночью в граде родилось трое младенцев…
– Родились? Младенцы? – в первые мгновения непонимающе глядел князь на жену.
– Да, два мальца и девочка. Их матери просят тебя быть их наречённым отцом, благословить словом своим…
– Благословить? – светлея ликом, молвил князь. – Так мы это мигом, верно, темники? Пошли окунём новорождённых в священной дунайской воде и принесём отцу нашему Перуну жертву благодарственную за жизнь новую!
Утром в стан Святослава неожиданно прискакали три греческих гонца с белыми платками.
– Великий император Иоанн Цимисхес восхищён мужеством твоих воинов, князь. Дабы прекратить утомительную с обеих сторон войну, он предлагает храброму князю Сффентослафу единоборство. Лучше погибнуть одному человеку, чем губить многих людей в напрасных битвах.
Святослав посовещался со своими темниками, поговорил с Вороном.
– Княже, – как всегда негромко, но веско молвил главный изведыватель, – Цимисхес, конечно, от других греков храбростью отличается, но более того славится своим коварством. Ведь он убил своего брата императора Фоку не в открытом бою, а ночью, застав того спящим. А соратников, помогавших ему захватить трон, объявил предателями. И так действует во всём. – Ворон чуть помолчал, собираясь с мыслью. – Не верится мне, что наш славный Притыка случайно в западню угодил. Чую, не обошлось тут без хитрости византийской. А коли так, то не будет у тебя, княже, честного поединка с императором, мыслю, и тебя решили в капкан взять. Не зря они назвали сию воинскую операцию «Агра», что значит «капкан».
– И то, – не выдержал Варяжко, – не ведает Цимисхес чести воинской! Нет, не бывать такому «поединку», верно Ворон речёт, что тут таится коварство вражеское.
И гонцы византийские получили такой ответ от Святослава:
«Я лучше врага своего знаю, что мне делать. Если жизнь ему наскучила, то много способов от неё избавиться, Цимиский да выбирает любой!»
Святослав выстроил остатки своего войска и обратился к ним:
– Не хочу ничего от вас скрывать, братья, в тяжкой доле мы ныне! Да, мало нас осталось в Доростоле, но мы – русы. Что есть жизнь и что есть смерть? Что лепше – прожить свой век псом трусливым либо умереть львом на поле брани? Я не забочусь о своей жизни, лишь бы осталась земля наша славная Русская, и отдать за неё живот – честь великая! Помнить прошу, что бьёмся мы ныне не за прошлое и не за нынешнее, а за будущее внуков наших и правнуков. За это сражаемся! Посему некуда нам деваться, братья, а волей и неволей должны мы стать супротив греков. Так не посрамим же земли Русской, но ляжем костьми за неё, ибо мёртвые сраму не имут! Если побежим, то срам нам! Станем же крепко, и я перед вами пойду. И если моя голова поляжет, то за свои тогда мыслите сами…
– Где твоя голова поляжет, там и наши головы сложим! – отвечали воины, возгораясь словами князя.
– Простите меня, братья, ежели я кого чем обидел… – уже тише попросил Святослав.
– Да что ты, княже, это мы у тебя прощения просим!
– Ничем ты нас не обидел!
– А если когда и сердился, то за дело! – раздались выкрики.
Разошлись воины готовиться к тяжкой сече. И начальники раздали им чистые белые рубахи. Взгрустнули многие, ибо ведали, что русский воин бреет голову и надевает белую рубаху, когда идёт в смертный бой, из которого живым воротиться не думает.
Засим последовало жесточайшее и упорное сражение. В нём греки прилагали все усилия, чтобы сразить Святослава. Греческий витязь Анемас, убивший накануне Притыку, в окружении латников изо всех сил прокладывал себе путь мечами сквозь ряды россов. Приблизившись к Святославу и выждав, когда «Бессмертные» окружат его, Анемас изловчился и нанёс сильный удар, метя в голову. Князь уклонился, мощный удар пришёлся на плечо и сшиб с коня. Брызнула кровь из раны под разрубленной кольчугой, потекла на землю Дунайскую. Страшно закричали русы, увидев князя поверженным, тотчас изрубили греков во главе с Анемасом на крошево, а Святослава подняли на щит и понесли к Доростолу.
– Что князь? Жив ли? – слышались голоса отовсюду.
– Жив, шелом спас, но ранен в левое плечо…
Больше всего воины страшились смерти князя, ибо не мыслили себя без него.
Когда Святослава вынесли из сечи, к нему бросилась Предслава. В горячке князь не чувствовал боли, и едва жена перевязала рану и затворила кровь, как он велел подать себе коня и вновь полетел в битву, беспорядочные волны которой то накатывались, то сшибались между собой.
Воодушевлённые гибелью греческого богатыря Анемаса, а ещё более возвращением в строй любимого князя и жаждой мести за его ранение, русы, словно зачерпнув неведомых сил, с победными кличами набросились на ромеев. Под сим чудовищным нечеловеческой силы натиском греческая фаланга дрогнула и стала отступать, иные воины уже начали спешно поворачивать назад. Иоанн Цимисхес, видя это и понимая, что может случиться непоправимое, кликнул своих «Бессмертных» и, сжав копьё, устремился с ними на россов. Забили тимпаны, заиграли военный призыв трубы, и увлечённые призывом императора ромеи стали разворачивать лошадей.
После полудня дувший с утра южный ветер стал заметно крепчать и вскоре превратился в настоящий ураган вперемешку с дождём. Густые облака поднявшейся пыли застлали воздух, ослепляя русов, поскольку ветер дул прямо им в лицо. Средь этого буривея не слышны стали ни команды начальников, ни расположение полков – всё смешалось, и люди вместо схватки с врагом вступили в единоборство с пыльной бурей.
Святослав велел прекратить битву, и русы впервые за три дня воротились в град. Подоспевшая ночь накрыла уставшую израненную землю своим тёмным пологом.
Когда князь тяжело слез с коня и остановился, пошатываясь, его юный стременной невольно вскрикнул: в кольчуге Святослава торчало несколько стрел, острия некоторых, видимо, пробили защиту, потому что из ран сочилась сукровица. Лик князя был бледным, даже чуть желтоватым. Святослав устало опустился на подстеленную стременным попону. Подскочившие воины помогли князю разоблачиться – видно, что раны доставляли ему тяжкие страдания, но он терпел. Потом лёг и, впадая в кратковременное тревожное забытьё, то и дело вскрикивал, дёргался, как будто продолжал рубиться.
Могун повелел отнести князя в его каменный дом. И пока Могун перевязывал раны, а помощник делал отвар целебного зелья, Предслава всё время находилась подле, проводя руками над головою, шепча какие-то заклятия, а иногда брала его за шуйцу и проводила по горячему челу своей прохладной десницей, будто стирала нечто зловредное. Вскоре Святослав затих, перестал вскрикивать и метаться в горячечном бреду, а когда ему дали волховского варева, то он наконец уснул.
– Что ж это, братья, – едва не плача, воскликнул молодой Збимир, бывший княжеский стременной, а теперь полутемник. – Отчего нынче боги взъярились против нас? Отчего Стрибог с Перуном встали на сторону греков?