Чтение онлайн

— Пойдем отсюда, — решительно сказал Иван, взял Валентину за руку и повел.

Она успела помахать Егору Деренговскому, которого приметила у стенда. Он кивнул ей, нагнув голову пониже, так что приветствие могло сойти и за чуть церемонный полупоклон.

На следующий день позвонил Егор Деренговский. У него оказался ключ от ее халабуды! Очень интересно. Голос у него был убитый. Он предлагал ехать. Мне представлялось, что это насилие.

Мне и тогда уже не казалось, будто можно чем-то помочь.

Стояла страшная жара. Асфальт плавился и как будто прилипал к подошвам. От автомобилей шло горячее дыхание, и улица плыла, колыхалась в воздушном мареве, расплавленном почти до жидкого состояния. С сосущим чувством голода я стояла на станции метро «Полянка», наверху. Ждала Егора. Вытирала пот со лба. Подмышками у меня, кажется, тоже уже потемнело от пота. Купила в киоске такую штуку, мягкий пакетик с фруктовым пюре — они недавно появились. Может быть, конечно, это тоже генный продукт, но я старалась об этом не задумываться.

Рядом стояли девушки, ели мороженое. Оно текло у них с пальцев и пачкало щеки. А еще курили — двое парней и с ними девица в короткой юбке и белой блузке. Вероятно, банковские служащие. Здесь поблизости банк. Теперь везде поблизости какой-нибудь банк, где бы вы ни были. Егор все не шел. Я высосала через трубочку пюре из мягкого пакета, глядя на людей вокруг. И выбросила пустую шкурку. Словно выпила соки из бедного пластикового зверька.

Чувство голода слегка притупилось. Но стало подташнивать. Мне не хотелось делать то, что мы собирались делать. Я уже предъявила Егору все возражения, которые только могла придумать. Он ничего не хотел слушать.

Наконец он прибрёл.

В парусиновой белой рубашке и бежевых штанах, в сандалетах, всклокоченный. В руке, поросшей слегка вскучерявленным черным волосом, дотлевает и, кажется, даже не испускает дыма — такая стоит жара — сигарета. Он сглотнул, как будто делал глоток воды, провел рукой по шее, словно высвобождаясь из тесного воротничка, хотя верхние пуговицы рубашки были расстегнуты.

Витрины, вывески, автомобили плыли мимо, колыхаясь. Злой глазок солнца, как, может, в Бейруте. И красный человечек на фоне бегущей строки показался еще одним значком, буквой, не зарегистрированной в кириллическом алфавите.

Валентина и Тытянок вышли на улицу в дождь.

— И в Москве это называют — декабрь. Погодка, — пробормотал Иван, поднимая стоймя воротник куртки. — Куда бы вы хотели направиться, сударыня?

— Все равно куда, только отсюда. — Валентине внезапно стало очень весело, как будто она сбежала с нудного урока, и впереди несколько абсолютно свободных часов, которые можно занять, чем хочешь.

Они свернули налево, хотя могли бы свернуть и направо, и пошли — вскоре их всосало в мерцающую зеленым и желтым глубину привокзального подземного перехода, медленного и нудного, как лекция по теории множеств. За очередным поворотом этого недокомпьютерного квеста они увидели, что у стены, источая тошнотворный запах, спал сверток тряпья с человеком внутри. Валентина остановилась.

— Пойдем, — Иван дернул ее за рукав, но она вырвала руку:

— Что это за день — все хватают меня за одежду?

— Очень нужна ты, хватать тебя, — пробормотал Иван.

Валентина наклонилась к свертку:

— Эй, ты!

Смесь винных паров и вони давно немытого человеческого тела шибанула ей в нос, но она не отстранилась:

— Эй, ты! Вот сволочь, разлегся здесь… Ты как вообще, в порядке, нет?

— Чего?

— Ой, бомжа не видела, что ли? Брось его, пойдем, — повторил Иван.

— Ты что, не понимаешь — человек сидит на бетонном полу. Эй, ты!.. Скажи, ты чего-нибудь хочешь?

— Отвянь, — просипел сверток.

Валентина вынула из кармана, что нашлось, темная рука с синими ногтями проворно вынырнула из вороха и сейчас же, схватив бумажки, нырнула обратно. Человек завозился, усиливаясь подняться, задвигался прочь от них — как бы не отобрали.

Мы с Егором уже стояли на лестничной клетке, сильно припахивающей котами. В сумеречном свете полуобморочной люминисцентной лампы, внутри которой что-то дребезжало из последних сил, был виден пролёт: верхняя половина стены побелена, нижняя покрашена в темно-зеленый — когда-то здесь любовно вычерчивали диагональную линию, разделяющую темное и светлое, потом покрывали всё более небрежно новыми слоями краски, и линия превратилась в кривую, скачущую, пьяную кардиограмму. А потом и красить подъезд прекратили. Что с ним возиться. И белое уже не так четко отделено от черного. И мы уже плохо различаем добро и зло.

Лязгнул ключ в замке, будто клацнула пасть сторожевого животного, и мы вошли в квартиру. На полу в прихожей скопилось не меньше дюжины пар обуви, будто здесь живет забывчивая сороконожка, и снова было темно, несмотря на щебечущее лето на улице — мы забирались в берлогу, где происходили кафкианские превращения.

В квартире стоял затхлый душок от невымытой посуды, вдобавок не оказалось горячей воды. Хозяйка с дочерью (вроде бы у нее есть дочь) съехали на летнюю дачу. Егор договорился, мы решили оплачивать жилье. Чтобы ей было, куда вернуться. Если, конечно… Кто-то вернется.

Компьютер, огромный гроб, гудящий и трясущийся, как пожилой холодильник «Веста», загружался минуты две. Меня удивил бардак. Книги валялись как попало, некоторые — корешками вверх, тетради — одни открыты, на других круглились следы некогда расставленных здесь чашек с чаем, диски без коробок, из недра шкафа выбросилось платье. Уж не похозяйничали ли тут до нас? В запертой комнате сотрясалась форточка. Сначала я не могла понять, откуда скрип. Будто кто-то ходит за тобой по пятам, оборачиваешься — пустота.