Шрифт:
В мае 1945 года мир ликовал: окончилась гигантская битва с фашистской Германией. В том же месяце через всю нашу страну, с запада на восток, пронеслась лавина воинских эшелонов с танками, орудиями, самолетами, автомашинами, полевыми кухнями, понтонами и ремонтными летучками на платформах. Подвести черту под второй мировой войной предстояло на далеких полях Маньчжурии…
Эшелон, в котором несколько вагонов и платформ занимала отдельная армейская рота ВНОС — он шел из-под Кенигсберга, — вскоре после Читы повернул на юг, на железнодорожную ветку, спускавшуюся в северо-восточный угол Монголии. Там готовился один из плацдармов формировавшегося Забайкальского фронта.
1
Днем солдаты видели удручающе-однообразную бурую гладь — гигантскую накаленную ржавую сковороду, от которой и пахло железом. Издали земля казалась укатанной, неправдоподобно-ровной; на самом деле вся она была в выбоинах, трещинах и жестких кочках с редкими пучками колкой травы. Езда по ней вытрясала душу. Небо над степью висело мутное, солнце — какое-то растекшееся, будто прорванный желток.
Теперь, вечером, степь была черна как уголь, хотя небо еще оставалось относительно светлым. Оно неожиданно приобрело глубину, прозрачность. На фоне светлого неба черными прямоугольниками выделялись крытые кузова машин, треугольниками — макушки палаток; люди видны были лишь по плечи. Дышалось легче, откуда-то долетали волны свежего воздуха.
Возле хозяйственной автомашины гудели голоса, — там раздавали хлеб и консервы. Из котла полевой кухни повар, «отец» Максюта, черпаком наливал в котелки чай. Чтобы ему было виднее, кто-то из шоферов включил переносную фару. Но тотчас раздался окрик:
— Погасить свет!
Ефрейтор Андрей Кречетников и его друг, старший сержант Иван Легоньков, расположились ужинать за машинами, подальше от глаз начальства. На одну пилотку положили хлеб, другой прикрыли электрический фонарик так, что свет падал узкой полосой на банку консервов. Ели молча и быстро, как привыкли на передовой. Потом закурили. Андрей Кречетников прилег на жесткую землю, закинул руки за голову.
— Как считаешь, Ваня, сколько провоюем с японцами? — спросил он, не вынимая изо рта самокрутки.
Легоньков глубоко затянулся, разгоревшаяся цигарка осветила нос, губы. Выпустил дым, лениво отозвался:
— А кто ж его знает.
Андрей, только этого и ждал. Мнение сержанта его мало интересовало — важно было получить слушателя, чтобы высказаться. Заговорил быстро, напористо — такого не перебьешь.
— Больше, чем полгода, по-моему, им не продержаться. На месте ихнего микадо я бы вообще сразу поднял лапы кверху. Когда мы ударим — тут уже все… Эх, Ваня, как же у меня сердце дрожало, когда через мою станцию Ачинск проезжали! Наверное, мать и сеструхи к каждому эшелону выходили. А тут без остановки да еще ночью…
— Думаешь, один ты надеялся встретиться?
— Знаю, что не один…
Полный, дышавший с хрипотцой, старший сержант Легоньков поднялся.
— Может, остался чай на кухне?
Андрей выплюнул погасшую цигарку.
— Не хочу. Противная тут вода, соленая.
— Наберу все же котелок, — после короткого раздумья решил Легоньков, надел пилотку и ушел.
На Андрея навалилась глухая тоска. Лучше бы не было этого перерыва между боями, с опьянением счастливых дней после победы над гитлеровской Германией, с поездкой через всю страну, мимо дома, в котором не был четыре года. На той войне повезло: только раз побывал в госпитале. На этой может и не повезти…
Незаметно уснул.
Очнулся он оттого, что замерз. Вскочив на ноги, затрясся как в лихорадке, даже зубы выбивали дробь. Экая проклятущая местность: днем задыхался от жары, сейчас всего свело от холода. А темнота — своей руки не видно.
Внезапно неподалеку раздались крики, замелькали фонарики. Что такое? Может, обнаружили в расположении роты японского лазутчика и ловят в темноте?
Андрей нащупал на поясе рукоятку ножа, длинными прыжками, сразу став пружинистым и зрячим, понесся на шум.
Подбежал к выскочившим из землянок солдатам в смутно белеющих нижних рубахах.
— В чем дело?!
— Тараканы!
— Что-о?
Быстрым шагом подошел командир роты, спустился по круто уходившей вниз траншее. Следом нырнул старшина, за ним Кречетников.
Пол большой землянки сплошь покрывала кишащая масса крупных черных насекомых. Они текли ручьями в разные стороны, взбирались на нары, облепили раскиданные солдатские вещевые мешки. В землянке шуршало, словно из забранных досками стен сочилась вода.
С хрустом давя жуков подошвами сапог, Андрей метнулся в угол, где оставил свой вещмешок. Стебанул им по стойке нар, услышал, как брякнула внутри сигнальная дымовая граната.
Рванул завязку и выхватил гранату.
— Разойдись!
Спиной потеснил всех наверх, развинтил ручку, ухватил пальцами левой руки выскочившую блестящую пуговицу на шнурке, дернул и швырнул гранату.
Дым разогнал тараканов, однако в землянку лезть солдаты не решились — устроились на ночлег под открытым небом.
За самовольно брошенную гранату командир роты дал Кречетникову сутки ареста. Обидно было, что он первым оказался на «мирной губе».
Андрей вымыл котлы, налил их водой, изрубил на щепы несколько досок, которыми запаслись еще при разгрузке из вагонов. Разводить огонь под котлами было рано. Не зная, как убить время, ефрейтор принялся начищать песком медали «За отвагу» и «За взятие Кенигсберга».
В армейскую роту воздушного наблюдения, оповещания и связи, сокращенно ВНОС, Андрей попал из пехоты после госпиталя. Еще под Витебском, в конце сорок третьего года. Его оставили на РП — ротном посту, располагавшемся неподалеку от штаба армии. Хотя и во втором эшелоне, следовательно, почти в безопасности, жить на РП было не легко: заедали строгая дисциплина и обилие начальства.