Чтение онлайн

Только она и служка знали про эту тайну. По вскоре откуда-то об этом прознало все село. Может, служка проболтался. Диоайка – та как воды в рот набрала. Ни слова из нее не вытянешь, если она не захочет. А уж насчет своих колдовских занятий и подавно – хоть огнем жги.

Возле станции, под горой, раскинулось кладбище; после холеры оно значительно разрослось. У железнодорожного полотна – в каких-нибудь пяти-шести шагах от него – старая деревянная часовня. По преданию, часовню эту вытесали из одного-единственного ствола, привезенного из-за Дуная много лет назад, еще при турках, и ставил ее мастер из-под Плевны.

Зимой крестьяне на санях переехали по льду через замерзший Дунай, перевезли оттуда всю часовенку целиком. Прибыл и мастер, сбил стропила, укрепил крышу. Потом приехал еще один, опять же из-за Дуная, намалевал на досках иконы и развесил по стенам.

Вот и готова церквушка. Помещается в ней человек двадцать – таким маленьким было село в те времена.

Земля под церквушкой осела, и вся она словно стала еще меньше. На ее колокольне свили гнездо совы, по ночам они кричат, рассевшись на телеграфных столбах, тянущихся вдоль железной дороги. Часовенка эта только для мертвых. Когда в селе кто-нибудь умирает, народ вместе со священником провожает покойника в кладбищенскую церквушку. Тут его отпевают. Священник отпевает, а какой-нибудь малец взбирается на колокольню и звонит в колокола. Вспугнутые совы вылетают на свет.

Старые иконы источили черви-древоточцы.

Однажды умер двухмесячный ребенок, от корчей умер – так со сведенными челюстями и в гробу лежал. Повезли его в часовню отпевать. Зажгли свечи. И тут все собравшиеся вздрогнули: у святых не оказалось глаз. Кто-то побывал здесь и ножом выколол святым глаза.

«Кто же мог эдакое учинить?» – задумался поп.

Остались святые без глаз. Люди грешили на Диоайку.

Это Диоайка выколола святым глаза…

Жандарм Никулае Мьелушел вызвал старуху в участок, бил, колотил, пинал ногами, грозился, что свяжет и отправит в город.

Диоайка твердила одно:

– Не выкалывала я святым глаз. А раз нет, стало быть, и нет, хоть убей! Грех на душу возьмешь! Убивай! Придется опосля на собственном хребте на небо нести, как Каину Авеля…

Мьелушел удовлетворился тем, что, схватив старуху за плечи, вышвырнул ее из дверей участка, да так, что она, грохнувшись оземь, покатилась по грязной дороге. Кое-как доплелась Диоайка до дому. Сделала себе примочки – и исцелилась.

А святые при всей их святости так и остались без глаз.

– Ну и что? – говорит господин Думитреску. – Святые, они и без глаз все видят. Глаза только людям нужны.

Отошло в прошлое восстание, уже сгнили в общей, без крестов, могиле казненные бунтари, увяло и истлело над могилами не одно поколение трав; вернулись в села изувеченные, возвратились домой и те, кого на судах, последовавших за подавлением бунта, приговорили к тюремному заключению. Как-то ночью на нашей станции сошел высокий рыжеволосый мужчина с чемоданом в руках. Кончики его длинных усов были лихо закручены вверх. Поезд, сверкая освещенными окнами, умчался дальше. В сторону Дуная. Рыжий мужчина остался на платформе. Перрон освещался одним-единственным фонарем, в котором горела газовая лампа. Вокруг все тонуло в кромешной тьме. На вопрос Руцу, стрелочника, куда он держит путь, незнакомец ответил:

– У меня в этом селе дело. Хотелось бы переночевать где-нибудь поблизости.

– Трудненько это. Постоялого двора у нас нет. Одни корчмы. Приезжие в селе не часто останавливаются. Только проездом бывают…

– Ну и как же мне быть – неужели не найдется койки, хоть какой-нибудь, лишь бы ноги вытянуть? Я заплачу. И за ночлег. И за беспокойство.

– Попробовать можно. Вот только отпрошусь у господина начальника и провожу вас на хутор. Постучимся. Авось повезет.

Они спустились к реке, перешли мост, вошли в хутор. Стрелочник сказал:

– Тут живет одна вековуха, больше никого нет. А комнат в доме две. У нее вы и могли бы переночевать.

Он постучался в двери дочери Панделе Чушкэ, состарившейся в девках. Вековуха пустила гостя на ночь. А он остался насовсем. Село узнало, что зовут гостя Думитреску. Первое время он сидел больше дома, потом стал показываться во дворе, а там уж и на улице, заговорил с крестьянами.

– Долго ждала Штефана. Вот и дождалась своего счастья.

– Да какого еще счастья! Шутка ли – за торговца выйти!..

– Я одно знаю – в поле на работу ее не погонит…

Поначалу Думитру Думитреску работу искал, чтобы на жизнь заработать. Мужики советовали ему:

– Хорошо бы вам сборщиком податей сделаться, господин Думитреску, как человек вы порядочный, допекать нас не будете, коли в худородный год припоздаем с уплатой.

– Спасибо за доверие, но я на государственную службу не пойду.

– Что так? Делов немного. А жалованье идет. Как ни работай, а в конце месяца все жалованье сполна…

– Бывает, что деньги жгут руки.

– Те, к примеру, что жандарму платят…

– Или приказчикам…

– Или примару…

– Да и попу тоже…

– Лишь учитель живет на честные деньги, наших детей грамоте учит. Он из-за них голову себе ломает…

– Когда-нибудь и сломает…

– Когда восстание шло, были и из жандармов люди, что на нашу сторону перешли…

– Мало их было. Большинство в народ стреляли…

– В семье не без урода…

– Больно уж много в нашей семье уродов…

– Бар то есть…

– Не сумели мы от них избавиться…

– Оно и впрямь трудно было. У них ружья, пушки, а у нас дубинка…

– Хоть душу немного поотвели. Сердцем чуть поостыли…

– Да и баре тоже поунялись…

– Сколько помещиков во время восстания погибло, если по всей стране посчитать?

– Да немного. По пальцам на одной руке перечесть можно, – отвечает господин Думитреску, которому, должно быть, кое-что известно.

– А приказчиков?

– Тоже мало. Пальцев на двух руках хватит, чтоб перечесть. Даже останется.

– А сколько босяков баре после восстания погубили?