Чтение онлайн

Владимир Петрович скосился на Ваську. Гм, пожалуй, не врет.

Лицо Васьки было раскрытое в удивлении перед этой непонятной ему скукой.

Таращились глаза, таращился рот, облепленный усами. Владимир Петрович задержал дыхание: сейчас он скажет, проговорится, раскроет деревенскую общую тайну. Владимир Петрович напряженно всматривался. В его глазах загорелись точечки.

— Скучна-а-а… — тянул Васька. — Куда ни плюнь, всюду милиция. Свободу мне надо. Полную свободу! — требовал он.

— А что бы ты делал с свободой-то?

— Узнал бы все.

— Все? — зондировал Владимир Петрович. — Все — понятие резиновое, оно включает в себя убийство.

— Убить надо, — Василий бледнел, — гада Сашку.

Он встал. Покачивался, переступая длинными ногами. И усмехался. Пьяно?… Хитро?… Не поймешь! И Владимир Петрович размышлял, что такое Васька?… Кстати, если придется руководить коллективом, то в нем могут оказаться васьки. Что делать с ними? Да, что? Сразу и не придумаешь…

У Владимира Петровича отяжелел затылок и появилась странная какая-то тоска. Такое бывает от плотного овощного обеда: желудок полон, а голодно. Васька уловил.

— Вы не бойтесь, вас я убивать не буду.

— Я и не боюсь, щенок, — сказал Владимир Петрович спокойно. — Топорик у меня всегда под рукой. Вот он. Хорош?

— Знатная работа.

— А теперь проваливай. Пшел отсюда!..

Васька ушел твердой походкой («А ведь пьян, пьян…»), унес и свою проклятую ухмылку, и деревенскую загадку.

О том, что в магазин снова подкинули говядину, Владимиру Петровичу сказал Сергеев: он торчал в протоке с Сашкой, соскучился и пришел выпить стакан чайку. А выхлебал чайник.

Сергеев посоветовал не вешать белье на кусты (могут испортить птички), а натянуть веревочку. И даже помог, и сам повесил рубашку Владимира Петровича, чтобы ее видно было с широкой воды.

Ха! Услужливый человек!

…Неся из магазина мясо, хлеб и сахар, Владимир Петрович приметил на опушке старенький «Москвичом» с побитым бампером. И отчего-то подумал об Иване.

В машине сидел пес боксер. Сплющенная его морда вроде бы знакомая. Пес улыбнулся ему и дружески сказал «ха!». Итак, совпали признаки — автомобиль «Москвич» с мятым бампером (хотя сколько их таких!) и пес боксер. Значит, Ванька здесь.

— Здравствуй, — сказал Владимир Петрович собаке, и та стала вращать хвостовым обрубком. — Как тебя звать?

И постукал ей пальцем. Тотчас собачьи зубы клацнули у стекла. Владимир Петрович не отдернул палец, выдержал, усмехнулся даже.

— Как же тебя звать? — рылся он в памяти. — Что-то на «а»… Афродита, Анна, Афина, Афронт… Да ты же Яшка! — вскрикнул он и ладонью по стеклу ударил: вспомнил!

Собака, услышав свое имя, вертелась радостно.

— Яшка… Яшка… — говорил Владимир Петрович. — А где Иван?

В самом деле, где шатается Контактыч? Почему не заглянул к нему? Быть может, и старик здесь?

Надо ждать.

Владимир Петрович сел в папоротниках, на подушечку зеленого мха. Пекло голову и плечи. Чтобы не терять времени, он снял рубаху и загорал.

От машины шли запахи масла, бензина. В отблесках никеля и стекла дальние сосны приподнимались, пошевеливались.

Ивана он приметил по особенной его скачущей походке: тот не шел, а как бы перепархивал. Солнце, падавшее сверху и чуть сзади, облепило его бойкую фигуру. Уже издалека он стал махать рукой.

Они обнялись и потерлись щеками. Был Ванька свежий, в белой рубашке и шортах. Пах вкусно — копченой рыбой.

Владимир Петрович скосился на газетный сверточек в его руках, перекрученный крест-накрест веревочкой.

— Рыба?

— И какая! Смак.

Ванька развернул сверточек и показал Владимиру Петровичу копченых стерлядок. Глаза их были мертвы, носики долги и невинны, жирок выступал на иссохшей золотистой кожице.

— Душечки, горячего копчения.

Ванька причмокнул, сложив губы в дудочку. И подразнил Владимира Петровича:

— Съем сам, а тебе не дам.

— Малинкин продал? — спросил Владимир Петрович, ощущая, как натягивается кожа на скулах. «Собака, — думал он. — Мне не дает, собака».

— Конечно, он, гроза здешних вод, пират, флибустьер и мой благодетель.

— Сколько взял?

— Э-э, у нас свои расчеты.

— Мне он не говорил о копченой стерляди.

— Бэби! — захохотал Ванька. — Здесь у каждого рыбака своя коптилка, и у него, конечно. А эти вот субъекты закопчены на ольховых дровишках. Говорят, так вкуснее. Яшка, бегай!

Иван открыл дверцу и бросил на сиденье стерлядок. Ясно, в них он вкладывает тайные намерения. Какие? И почему молчит о старичке?

Яшка бегал, трещал кустами. Иван восхищался пейзажем и говорил о желании пожить здесь, в палатке, есть вареную стерлядь, любить простую женщину (и подмигнул при этом).

— Здесь не только едят, — возражал Владимир Петрович. — Здесь косят, доят, пашут.

Владимир Петрович сощурился на лицо Ваньки, поцарапанное узкими морщинками. И догадался — это прочерки мозговой усиленной работы. Наверно, легкость Ваньки, его летучесть, не свойство, а тактика.

Морщинки имеют нитяную узость. Да, он физически слаб и постареет рано. Он, собственно, уже стар.

Морщинки пронырливые… Они показывали: человек этот, сильный связями, бездарен в остальном. Мелкими расчетцами живет.

Вот хлопочет, толкает в науку, надеясь сесть на его место. Так они договорились. Что же, быть завом фотолаборатории лесоустроительного института для него хорошо.

Да, с Ванькой можно не церемониться, но и опасно торопиться. Владимир Петрович повел разговор о своем отдыхе.