Чтение онлайн

И стать Гиной очень легко — нужно всего лишь отказаться от любых претензий на престол. Отец потом вряд ли бы особо претендовал на её право самой распоряжаться своей жизнью.

Это была бы в чём-то приятная жизнь, но какая-то мелкая и низкая. Без остроты. Без малейшего намёка на славу. Вместо этого придётся учиться печь пироги и штопать носки. Она наверняка раздобреет, как её мать.

А что насчёт Легины? Да, это шанс на власть и на славу. Но сколько ей придётся драться за этот шанс… В отличие от богатой на дороги Гины, все возможности Легины заключались в трёх словах: можно стать королевой. При этом ей точно и окончательно придётся отказаться от Гилла. От замужества по любви. От захватывающего ученичества у чародеев… Хотя вот Кемешь может остаться в её жизни… Чего ещё не будет, так это друзей. У неё, впрочем, их и раньше не было, но тут придётся отказаться от последней капли надежды, вдруг они когда-нибудь появятся. У королей друзей не бывает. Только слуги… И опять-таки потеря Гилла, самая горькая потеря…

— Пи-ить… В-воды ктонить… дайте…

Вздрогнув от неожиданности, Легина обернулась на слабый стон. Гилл уже приоткрыл глаза; в них светились истинное страдание. Она заметалась в поисках подходящей посуды, но ничего, кроме опустевшего сосуда из-под лекарства, не было. Быстро ополоснув его, набрала из ведра тёплой и уже не совсем чистой воды. Гилл жадно припал к поданному питью; его зубы мелко стучали о стекло. Допив, он откинулся назад и даже не заметил, что его затылок звонко ударился о быльце скамейки.

— П-пасиб… А ты кто? Я тебя знаю? — тускло оглядел он Легину. Та промолчала. — А т-ты знаешь её? Ну, её? Её… одну. Может, ты это она?… Нет, не она…

Легина почувствовала, как у неё задрожали губы.

— Не она, — разочарованно повторил Гилл и, икнув, повернулся на другой бок. Судя по засвистевшему дыханию, он тут же уснул.

Легина как стояла, так и осела на пол.

Сквозь мучительное бездумие, сквозь режущую бесслёзность глаз прорвалась мысль.

Ей уже доводилось проходить через такое. Она пройдёт и сейчас.

Встав на одном усилии воли, Легина невидяще огляделась вокруг себя.

Всё та же пыльная беседка в пожухлом плетении плюща…

Борясь с желанием забиться в какую-нибудь щель или хотя бы снова осесть на землю, Легина подошла к дверному косяку и вытянутой рукой опёрлась о его шершавую поверхность. Было хреново: противной слабостью дрожали ноги, одежда вдосталь пропиталась противными ручейки липкого пота и вонючими пятнами снадобья, бесцеремонно вернулось отпустившее было недомогание.

Полуденная жара сменилась предвечерней духотой. В уснувшем воздухе не чуялось ни намёка на ветерок. Легина тяжело оторвалась от опоры. Подождала, проверяя, устоит ли сама на ногах. Потом добралась до ведра с водой и попробовала смыть с себя дурноту и пот.

Из тишины донеслись спешащие семипудовые шаги. Легина выпрямилась и наспех привела себя в порядок. Еле успела — в крохотный проём входа бочком, бочком протиснулась огромадная фигура Ракеныка и с размаху бухнула перед Легиной толстый берёзовый чурбан.

— Вот! Садись теперь на здоровье, сударышня!… Ты прости уж, что задержался! Экономка, будь она неладна, насела: режь да режь ветки! Мол, близко к окнам подобрались, могут уже и побить!… Нет, ну сколько этим летом бурь налетало, ничего не разбилось, а тут вот прямо с места не сойди, а сделай!… Вот уж настыра так настыра…

Люди, наделённые недюжинной физической силой, обычно со снисходительным добродушием оглядывают с высоты своих башнеобразных фигур суету мелких собратьев по человечеству. Только к тутошней экономке — маленькой, крепенькой женщине — Ракенык чувствовал почтительное уважение, доходящее иногда до благоговейного страха. Может быть, просто потому, что, в отличие от него, она была весьма на своём месте; большое хозяйство в её кругленьких руках крутилось без заминок, как небосвод. Она умела управляться и с ним самим, любые их разногласия всегда заканчивались одинаково: выходило по её. Вот и сейчас ему таки пришлось пилить чёртовы сучья, прекрасно зная при этом, как ждут его помощь совсем в другом месте.

— Всё хорошо, — прервала его оправдания Легина. — Ты всё правильно сделал… Я и сама здесь справилась… Он спит. Почти не просыпался. Ты мне вот что лучше сделай…

Она вытащила из кармана мешочек от Кемеши. Его простая холщёвая поверхность вдруг на мгновение вспыхнула на её ладони золотым отсветом памяти о доставшейся ей утром доле заботы и любящей доброты. Легина замерла, порозовев, — и отсыпала на лист бумаги щепотку сухих трав.

— Пойди на кухню. Пусть мне сделают отвар. Из этого.

— Хм… То-то я смотрю, ты то бледнеешь, то синеешь. Ну думаю, что-то здесь не то. Не то приболела, не то…

— Иди уже. Хватит разговоров…

Оставшись снова одна, Легина почувствовала облегчение. Сейчас она придёт в себя… потом Ракенык принесёт её лекарство… и она сразу же пойдёт домой.

Хватит. Всё, что она могла, она сделала.

Легина тихонько застонала, вспомнив, что ей ещё предстоит объясняться за позднее возвращение и болезненно-неопрятный вид.

— Ты чего плачешь? Что случилось?

Гилл — ещё задутый, в багровых пятнах, но уже с просыпающимся ясным блеском глаз — с безмятежным любопытством разглядывал её. Ожидая ответа, он скользнул взглядом по сторонам, и чем дальше, тем быстрее исчезала его безмятежность.

— Эй, а где это я? И как я сюда попал? — Гилл встревожено приподнялся, напрочь забыв о неполученном ответе на свои первые вопросы. Легина опять не спешила с ответом, но на этот раз он и сам быстро начал соображать свои обстоятельства. — Ага… Это дедов дом. Ага… Ну да…

Контуры сегодняшнего дня начали проступать в его памяти, разматываясь назад, к самому своему началу. Чем дальше, тем сильнее Гилл чувствовал приближение саднящей занозы — и, не сдержавшись, вздрогнул, когда наткнулся на неё: сегодняшним утром он, роясь в ворохах своих бумаг, нашёл самый первый черновик самого первого стихотворения о Гражене. И память того счастья — яркого, чистого, ещё не преданного — вживую вспыхнула в нём. Но не удержалась счастьем, как раньше, а всей своею невыносимо притягивающей яркостью и живой силой вдруг стала болью.