Чтение онлайн

От воспоминаний Джинкс весь напрягается. Мало того что он позволил отвести себя в подвал, так еще этот балаган. Камуфляжная форма без знаков различия. Автоматы. Откуда-то из темной глубины подвала он явственно расслышал крысиный писк и скрежет острых когтей.

— Ш-ш-ш, — успокаивает Ника проститутка, обрабатывая его жаркими ладонями.

Увы, не напряжение данного момента испортит первый день его увольнительной на берегу в пресловутом Лоренсу-Маркише. И даже не волнение по поводу того, что через пару часов он должен доставить сверток по указанному адресу. День испортит ему совсем другое. И кто только дернул Ника за язык рассказать свою коронную историю? Зачем он это сделал? Наверное, чтобы было не так скучно, он вздумал, что называется, «поговорить» — ведь, как известно, нам, морякам, море по колено.

— Это расклинивающий наполнитель, — произносит Ник. Его голос приглушен подушкой. — Расклинивающий наполнитель, говорю тебе.

Такие маленькие фарфоровые бусинки с покрытием, которые используют на буровых установках при бурении морского дна. Джинкс пускается в объяснения, что это за фишка такая, из какого она материала, но это, по правде сказать, не самое главное в этой истории.

— Нет, не «распылитель», говорю тебе. Что такое распылитель? Ты когда-нибудь видела, чтобы распылитель перевозили в мешках?

— Расклинивающий наполнитель. — Девушка пробует на язык эти два слова. Ее пальцы впиваются ему в плечи, как будто она нащупывает спрятанные там золотые монеты, клад дублонов между мышцами и костями, словно обыскивает тайники, а вовсе не массирует спину. Если вы просите, чтобы вам сделали массаж, беда состоит в том, что иногда ваша просьба оборачивается работой настоящей массажистки, чем бы она еще ни занималась; у нее ужасно сильные большие пальцы, как будто она закатывает крышками банки, которые вам просто не под силу открыть.

— Наполнитель, расклинивающий, — повторяет она с чисто женской интонацией. И как это у них получается? Всего несколько слогов, а она уже дала тебе понять, что все, что ты ей скажешь, она не намерена воспринимать серьезно. Черт, а ведь он еще собирался употребить словечко «фенольный». Хотя Ник и не репортер, в нем крепко засела вера в правдоподобное изложение событий. Слова должны точно соответствовать фактам и ситуациям, которые они описывают. Поскольку мир велик, то он нуждается в большом количестве слов, чтобы более точно передать истину. Сила слова — не главная его страсть. Неудивительно, что третий помощник — тот, что оснащал вакуумную линию, когда они предприняли вторую попытку погрузки (а бедняга так и не очухался после взрыва, пальцы дрожат, лицо бледнее бледного), — так вот он жутко перетрухнул, когда Ник, прижимая к лицу какую-то грязную тряпку, вылез из бункера — где, между прочим, ему совсем не место — и спросил: «Что там за пыль такая? Как ты сказал? „Фенольная“, что ли? И как эта хрень пишется?» Третий помощник капитана не мог отвести глаз от плеча Ника, где был вытатуирован нож «Стенли», только в отверстии, где должен быть болт — глаз, а вместо лезвий — акульи зубы. Понять, что это нож «Стенли», можно лишь по соответствующей надписи, иначе его можно принять за что угодно — бритву, детеныша морского угря или даже банан.

— М-м-м, — мычит женщина, обняв Ника сзади. В следующее мгновение он чувствует прикосновение, упругий контакт с чем-то таким, что точно не является пальцем, но обязательно должно возбудить его. Вот только…

Дело в том, что Джинкс точно помнит: капулана на ней была застегнута. Он рассчитывал, что женщина разденется по его приказу, а вместо этого ей вздумалось помучить его, подразнить. Она держит Ника обеими руками ниже талии, ухватилась за его бедра словно за ручки. Поэтому если предположить, что это ее соски — нет, он не против, скорее наоборот, — а обе ее руки все это время были заняты тем, что обрабатывали вялые мускулы его бедер, то когда, черт побери, она успела высвободить сиськи?

К первому соску присоединяется второй, он скользит по гладкой от кокосового масла спине Ника Джинкса. Ник по-кошачьи выгибает спину, чувствуя, что соски задираются вверх, а к его коже прижимаются полулуны ее грудей.

— Ложись!

Она подается назад и вновь трется грудью о спину Джинкса, причем одновременно обоими сосками, отняв руки от его тела. Теперь к его спине прижимаются только соски, причем под таким идеальным углом, словно являются деталями сканера, считывающего показания с кожи. Вероятно, женщина направляет их руками, иначе как достичь подобной точности и равномерности контакта? И тут на Ника накатывает волна непонимания: как, черт побери, она не упадет на него? Если женщина нагибается над ним, держа в руках груди, то каким образом ей удается сохранять равновесие? Возможно, думает Ник, она взобралась на стол. Он забывает про ее соски — а все потому, что пытается вычислить, как это ей удается; мысленно Джинкс переносится в далекую страну рычагов, мер и весов и… О БОЖЕ ЖЕНЩИНА СМОТРИ КУДА ТЫ О ГОСПОДИ СУЕШЬ ЭТУ ШТУКУ! — …но теперь ее рука проскальзывает глубоко в расщелину между его свежевымытыми, сладко пахнущими ягодицами — черт побери, и когда она только успела? — ее пальцы тянутся к его… ЯЙЦАМ ЭТО НЕ МОИ ЯЙЦА НЕТ ААААХХХХХХХ она ТЯНЕТ ЗА НИХ она ПОДНИМАЕТ ЕГО ЗА ЯЙЦА НАД СТОЛОМ… и он становится на колени и думает если я зацеплюсь ногами за край стола то для равновесия мне не надо опираться на руки и черт этого оказывается достаточно чтобы иногда впасть в отчаяние из-за того что душа покидает тело и вообще он что голубой раз она облизывает его яйца и где черт побери при этом ее нос?… О БОЖЕ, вот он.

Губы женщины пощипывают волоски на его мошонке, а в это время ее рука тянется к его члену, и она бормочет:

— Расклинивающий наполнитель… ну, давай дальше.

Женщина доит его как корову, и тогда Джинкс продолжает свой рассказ, потому что так поступил бы любой, ведь когда похотливая сука сжимает зубами твои яйца, ты сделаешь точно так, как она тебе говорит.

В то утро солнечный свет был таким, что впоследствии не поддавался описанию. Белое облако, практически не заслонявшее солнечный свет, тем не менее улавливало его, прижимая к поверхности моря, от чего все сделалось невероятно ярким: все отражало свет, а море превратилось в жидкий хром.

Оптический эффект облаков сказался и на звуках, усилив их, но полностью лишив реверберации, и поэтому казалось, будто любой звук рождается прямо в ухе.

Хотя от них до гавани как минимум морская миля, Ник готов поклясться, что слышит на пристани шаги крановщика. Ему слышно, как на горе, что высится над портом, заводят мотор. Слышно, как разговаривают два старика — один из них выгуливает собаку, второй опирается на ворота своего дома.

Не ускользает от его слуха и рокот вертолета, но даже он сегодня другой, не такой, как обычно. Каждая нота звучит чисто, точно, совсем как шлепок слюны Антонио Карлоса Жобима в «Девушке из Ипанемы».

Такого порта в жизни Джинкса еще не было. Лишь пара домов, а причал — сплошная промышленная зона, удобный перевалочный пункт для многих тонн агрегатов и мешков с химикатами, которые в один прекрасный день найдут свое применение на буровых установках.

На расстоянии двадцати миль от порта настоящего города еще не было. Никаких пабов. Лишь жалкая чайная для мужчин. На набережной, в самом ее центре, общественный телефон в высоченной будке. По сравнению с ней пристань кажется совсем крошечной. Зачем его поставили здесь?

— Дома, — сказал второй помощник капитана. — Это фундамент для домов.

И затянул песню в духе американского кантри про город, который растет на глазах.

— На хрен это нужно.

Мешки с расклинивающим наполнителем ждали их на набережной. Примерно шесть недель назад они целый день потратили на то, чтобы из трюма этот самый наполнитель вакуумом пересыпать в мешки для дальнейшей транспортировки. Теперь же им пришлось проделать всю работу в обратном порядке. Воспользовавшись подвижным краном — ключ, как обычно, был приклеен жевательной резинкой к внутренней поверхности обода колеса, — они подняли небольшую загрузочную воронку, весом примерно в тонну, над кормовым бункером. Ник поместил ее над входным отверстием, отжал крюки-карабины и сделал отмашку крановщику.