Чтение онлайн

— Это значит, ваше величество, — сказал Арамис, выступая вперед, — это значит, что вы, как женатый человек, ведете себя в высшей степени неприлично. Я аббат, и я восстаю против этого неприличия. Мои друзья Д’Артаньян, Атос и Портос, чистые сердцем юноши, равным образом ужасно шокированы. Посмотрите, как они покраснели, государь.

Атос, Портос и Д’Артаньян покраснели.

— Ах, — задумчиво сказал король. — Вы преподали мне урок. Вы честные и благородные молодые люди; ваш единственный порок — чрезмерная скромность. С этой минуты я произвожу всех вас в маршалы и герцоги, за исключением Арамиса.

— А меня, государь? — сказал Арамис.

— Вы будете архиепископом!

Четыре друга подняли глаза, после чего бросились в объятия друг друга. Чтобы поддержать компанию, король обнял Луизу Лавальер. Последовала пауза. Наконец Атос заговорил:

— Поклянитесь, дети мои, что после самих себя вы будете чтить короля Франции, и помните, что «Сорок лет спустя» мы встретимся снова.

Перевод М. Беккер

Ясный октябрьский день клонился к вечеру. Последние лучи заходящего солнца отражались в одном из лесных озер, столь характерных для калифорнийской Сьерры. Справа среди стволов величественных сосен вился дым индейского селения, тогда как слева бревенчатая хижина судьи Томпкинса, осененная каштанами, завершала очаровательную картину.

Несмотря на то, что внешний вид хижины, скромный и непритязательный, вполне гармонировал с диким ландшафтом, внутреннее убранство жилища свидетельствовало об изысканном и утонченном вкусе его обитателей. Аквариум с золотыми рыбками стоял на мраморном круглом столе в одном конце комнаты, в то время как великолепное черное фортепьяно занимало другой. Пол был покрыт мягким гобеленовым ковром, а стены украшали картины, кисти Ван Дейка, Рубенса, Тинторетто, Микеланджело, а также произведения более современных живописцев — Тэрнера, Кенсетта, Черча и Бирштадта. Несмотря на то, что судья Томпкинс выбрал себе для жилья окраину цивилизованного мира, он не мог совершенно отрешиться от привычек и вкусов своей прежней жизни. Сидя в роскошном кресле, он писал на бюро красного дерева, между тем как его дочь, прелестная молодая девица семнадцати лет от роду, вышивала тамбурным швом, примостившись на софе у его ног. В большом просторном камине пылали ярким пламенем сосновые поленья.

Джиневра Октавия Томпкинс была единственной дочерью судьи Томпкинса. Мать ее много лет назад умерла в прериях. Дочь выросла в достатке, и на ее образование не жалели никаких средств. Она окончила одну из лучших частных школ и говорила по-французски с превосходным калифорнийским акцентом. Невыразимо прекрасная, она была одета в белое платье из муар-антик, отделанное тюлем. К ее иссиня-черным локонам был приколот тот самый скромный розовый бутон, которым все романтические героини неизменно украшают свои волосы.

Судья первым нарушил молчание.

— Джиневра, мне кажется, что поленья, которые питают этот огонь, подобраны весьма опрометчиво. Шипение, производимся смолой, обильно выделяющейся из оных, отнюдь не благоприятствует сочинению.

— Вы правы, отец, но мне казалось, что оно предпочтительнее, нежели беспрерывное потрескивание, которым, как правило, сопровождается сгорание более выдержанных фрагментов древесины.

Судья восхищенно воззрился на вдохновенные черты грациозной девицы, и музыкальные звуки голоса дочери заставили его забыть легкое раздражение, вызванное сырыми дровами. Он нежно гладил ее по головке, когда тень высокой фигуры, внезапно затмившая дверной проем, заставила его поднять голову.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы тотчас узнать в пришельце фигуру и черты надменного аборигена — невежественного и вольного сына лесов. Одеяло, небрежно, но элегантно накинутое на одно плечо, обнажало мощную грудь, украшенную множеством трехцентовых почтовых марок, которые он добыл, несколькими неделями раньше ограбив Трансконтинентальный почтовый дилижанс. Из-под увенчанной простым пером касторовой шляпы, выброшенной судьею Томпкинсом, которая покрывала его высоко поднятую голову, ниспадали на плечи длинные прямые пряди. Правая рука была непринужденно опущена, между тем как левая поддерживала пару панталон, с которыми плохо мирилась своевольная грация и свобода его нижних конечностей.

— Зачем, — приятным низким голосом проговорил индеец, — зачем Бледнолицый все еще идет по тропе Краснокожего? Зачем он преследует его, подобно тому, как О-Ки-Чоу, дикая кошка, гонится за скунсом Кей-Кей? Зачем ноги Рыжеволосого, белого вождя, топчут желуди горной дубравы Мэк-А-Мэка? Зачем, — повторил он спокойно, но твердо, забирая со стола серебряную ложку, — зачем вы хотите изгнать его из вигвамов его отцов? Его братья уже удалились на счастливые охотничьи угодья. Быть может, Бледнолицый будет искать его и там? — И, отворотив лицо от судьи, он, желая скрыть свое волнение, торопливо сунул к себе под одеяло серебряную корзиночку для печенья.

— Мэк-А-Мэк сказал свое слово, — проговорила Джиневра. — Теперь пусть он послушает. Разве желудь гор слаще употребляемых в пищу питательных бобов Бледнолицего рудокопа? Разве брат мой ценит съедобные качества улитки выше хрустящего и богатого жирами бекона? Восхитительны кузнечики, что резвятся на склоне холма, но разве они лучше сушеных яблок? Приятно журчание потока Киш-Киш, но разве оно благозвучнее, чем буль-буль, производимый старым бурбонским виски в старой глиняной фляге?

— Ах, — сказал индеец, — ах! Хорошо. Белая Крольчиха мудра. Слова ее падают, как снег на Тутуноло, окутывая каменное сердце Мэк-А-Мэка. Что скажет брат мой, Серый Суслик из Датч-Флета?

— Она сказала свое слово, Мэк-А-Мэк, — ответил судья, с любовью глядя на дочь. — Хорошо. Наш союз заключен. Нет, благодарю тебя, не надо танцевать Танец Снежных Перепонок, Танец Мокасинов, Танец Зеленой Кукурузы и Танец Договора. Я хотел бы остаться один. Странная печаль овладевает мною.

— Я ухожу, — молвил индеец. — Скажи своему великому вождю в Вашингтоне сахему Энди, что Краснокожий отступает перед поступью предприимчивого пионера. Не откажи в любезности уведомить его, что звезда империи на запад вершит победный путь, что вожди народа Пай-Ют все как один стоят за Реконструкцию и что по осени Кламатский округ соберет большинство голосов за республиканскую партию.

И, плотнее завернувшись в одеяло, Мэк-А-Мэк удалился.