Чтение онлайн

В 1968 году, когда понадобились новые люди, его ввели в президиум ЦК компартии Чехословакии, через три года избрали первым секретарем ЦК вместо Дубчека, в 1975-м дали еще и пост президента ЧССР. Собственный опыт не сделал Густава Гусака более терпимым. Скорее, наоборот. Он провел массовую чистку – прежде всего среди интеллигенции и студенчества. В определенном смысле страна стала стерильной, всякая живая мысль была уничтожена.

Из компартии исключили полмиллиона человек, с учетом членов их семей чистке подверглось десять процентов населения – полтора миллиона человек. Их всех на двадцать лет вычеркнули из жизни.

Исключенные из партии – все это были искренние сторонники социализма, те, кто действительно верил в него. Последняя попытка модернизировать социализм была раздавлена гусеницами танков. Больше уже никто не пытался реформировать социализм, чтобы сохранить его.

В Чехословакии – в отличие от Венгрии – никого не расстреляли. Сотни писателей, социологов, экономистов, юристов, философов стали истопниками, чернорабочими, мусорщиками.

Порядочных людей сажали. Среди них был будущий президент Чехии драматург Вацлав Гавел. В тюрьме он работал на варке, в прачечной. Начальник лагеря, где сидел Гавел, с нескрываемым огорчением говорил:

– Гитлер это решал иначе. Он бы такую сволочь сразу отправил в газовую камеру.

Вацлав Гавел однажды произнес трогательный монолог:

«Для многих я являюсь постоянным источником надежды, хотя я сам постоянно впадающий в состояние депрессии, неуверенный и сомневающийся в себе человек.

Я слыву человеком твердым, мужественным, почти жестоким, который, не задумываясь, выбрал тюрьму, хотя мне предлагались более заманчивые альтернативы.

А ведь я постоянно чего-то боюсь. И даже моя воображаемая отвага и выдержка порождены страхом – страхом перед собственной совестью, которая так любит мучить меня за измену действительную и мнимую.

Но при всем этом и вопреки всему этому я знаю, что, если бы было нужно, я бы снова пошел в тюрьму и вновь выдержал все испытания».

Вторжение в Чехословакию не только похоронило социализм, но и отвратило чехов и словаков от России. Когда советские солдаты в августе 1969 с оружием в руках вошли в здание ЦК компартии Чехословакии, один из соратников Дубчека с ужасом подумал: да это же те самые солдаты, которых ты с восторгом встречал в мае сорок пятого! Это они сейчас нацелят на тебя свои автоматы.

Он сразу вспомнил, как во время немецкой оккупации Чехословакии патрули вермахта прочесывали Прагу. И с этой минуты для него исчезла разница между теми и этими солдатами – все они были оккупантами.

Через двадцать лет после ввода советских войск социалистический режим в Чехословакии рухнул. К власти пришли не те, кто каждый день прибегал в советское посольство, а те, кто приносил цветы на могилу Яна Палаха. И тогда выяснилось, что друзей у нас в Чехословакии немного.

Ввод войск в Чехословакию и закручивание гаек в идеологической сфере породили надежды у сторонников Сталина на реабилитацию вождя.

Отдел пропаганды и отдел науки ЦК вместе с Институтом марксизма-ленинизма обратились к руководству партии с предложением подготовить статью к девяностолетию со дня рождения Сталина в декабре 1969 года: «Отсутствие материалов в нашей печати в связи с круглой датой рождения Сталина, насколько можно судить по письмам и вопросам трудящихся, может быть неправильно понято и послужить поводом для различных кривотолков».

13 декабря политбюро поручило секретариату ЦК подготовить такую статью. А 17 декабря во время перерыва в работе сессии Верховного Совета члены политбюро ее обсудили.

Брежнев спросил товарищей:

– Как нам быть с этим вопросом? Надо бы договориться в принципе: во-первых, будем ли печатать статью, и, во-вторых, условиться о ее содержании.

Суслов высказался «за»:

– Я считаю, что такую статью ждут во всей стране, а в Грузии особенно. Нам, очевидно, не нужно широко отмечать девяностолетие и вообще никаких подобных мероприятий не проводить, но статью напечатать. Мне кажется, молчать сейчас нельзя. Скажут, что ЦК боится высказать открыто свое мнение. Я думаю, что нас правильно поймут все, в том числе и интеллигенция, о которой здесь некоторые товарищи упоминали. Неправильно могут понять Солженицын и ему подобные, здоровая часть интеллигенции (а ее большинство) поймет правильно.

Ему возразил Подгорный:

– Мы все или во всяком случае б о льшая часть – участники XX и XXII съездов партии. Многие из нас выступали на этих съездах, говорили, критиковали ошибки Сталина. Об этом говорил и товарищ Суслов.

Николаю Викторовичу было не по себе. Дело в том, что в октябре 1961 года на XXII съезде партии именно по предложению Подгорного, тогда еще первого секретаря ЦК компартии Украины, приняли решение вынести гроб с телом Сталина из мавзолея. Ночью 31 октября 1961 года его перезахоронили у Кремлевской стены.

Подгорный обосновывал тогда это решение сталинскими «злоупотреблениями властью, репрессиями против честных советских людей».

– Я не думаю, – продолжал Подгорный, – что надо как-то отмечать девяностолетие со дня рождения Сталина. Если выступать со статьей в газете, то надо писать, кто погиб и сколько погибло от его рук. Сейчас все успокоились. Никто не ждет, что мы выступим со статьей, никто нас об этом не просит. Значительная часть интеллигенции нас не поймет. Кроме вреда, ничего эта статья не принесет.

Шелест против обыкновения не согласился со своим покровителем:

– Я выскажу точку зрения, противоположную мнению Николая Викторовича, причем выскажу ее однозначно. Статья нужна. Для нас самое дорогое – правдивость в истории. Были ошибки у Сталина – сказать о них. Были положительные стороны – никто об этом не спорит.

Подгорный стоял на своем:

– Тогда надо писать, сколько им было уничтожено людей. Шелест возразил:

– Дело не в том, чтобы называть цифры. Надо сказать, что у него были ошибки. А война? Строительство социализма под его руководством? Это же всему миру известно.