Чтение онлайн

Остальная часть дня прошла во сне и заботах. Приглашенные для осмотра доктор и акушерка объявили, что мать и ребенок совершенно здоровы, а врач с обнадеживающей улыбкой добавил:

— Хорошо справились, Алиса, я вижу, что у нас не возникнет никаких проблем!

Но кто-то должен был побеспокоиться, задаться вопросом, почему моя мама все еще так и не пришла домой.

Позже тем же вечером, сбивая подушки, Нэнси посмотрела на ребенка на моих руках, а затем мне в глаза и сказала:

— Я думаю, что все мы знаем, что это не Чарльз. В день свадьбы, когда я возвращалась с вещами вашей матери с Кларэмонт-роуд, поднявшись наверх, я обнаружила, что она ползет вниз по ступенькам и сильно дрожит всем телом. Ее рвало. Пока я помогала ей одеться, она закричала, что видела его с вами… — она слышала, как он назвал вас своей женой.

Я была потрясена и, похолодев от ужаса, простонала:

— Я презираю саму себя, Нэнси. Что я наделала? Мама должна ненавидеть меня. О… именно поэтому она уехала, даже не попрощавшись. — Тут мне в голову пришла ужасная мысль, мой голос внезапно стал жестким: — Я думаю, что ты всегда знала об этом, не так ли, Нэнси, с самого начала, с той самой первой ночи, когда ты солгала, говоря, что я уколола себя той иглой!

— По крайней мере, он желает вас. Разве я могу когда-либо на это надеяться? — с горечью ответила Нэнси.

Тогда я поняла, что она совсем не заботилась о маме и обижалась на меня… даже после всей боли и страданий, которые я только что перенесла. И тот, на кого она намекала на Рождество, являлся для нее недосягаемым. Это был Грэгори Тилсбери.

Видя появившееся презрение в моих глазах, она выбежала из комнаты, но вскоре возвратилась, держа письмо. Ее голос звучал очень низко, почти сдавленно:

— Я должна была отдать вам это раньше. Я всегда думала, что правильно поступаю по отношению к своему брату, но теперь… теперь после рождения этого ребенка все изменилось. Я больше не знаю, что правильно, а что нет…

На сей раз она оставила меня наедине с нераскрытым письмом, лежавшим на моих коленях. Сначала я не могла даже смотреть на него, не то чтобы прикоснуться. Независимо от того, что мог написать Чарльз, он принадлежал теперь прошлому, другой жизни и другой девушке. Какое право было у меня интересоваться этим? Но, конечно, в итоге я разорвала конверт, чтобы увидеть строки, которые он написал в спешке, спустя всего несколько дней после вечера, когда мама так жестоко вычеркнула его из моей жизни.

Когда она возвратилась, я спросила Нэнси, может ли она передать ему сообщение, но она смотрела в пол, избегая моего взгляда:

— Я сожалею. Это было так давно. Я сказала ему, что вы отказались увидеться с ним, и теперь… хорошо, он сказал, что он уезжает, отправляется за границу на континент. Я честно не знаю, куда и насколько.

— Так, ты еще и лгунья, а не только тюремщик! — я кипела от ярости. — Как ты могла быть такой жестокой? Так поступить со мной и со своим собственным братом?

Не контролируя себя, понимая, что потеряла последнюю каплю надежды, я кричала и бушевала, разбудив ребенка, который тут же начал плакать. Нэнси сквозь рыдания говорила, что сделала только то, что казалось лучшим в то время, то, чего хотели миссис Уиллоуби и мистер Тилсбери и что она считала правильным. Я приказала ей оставить меня в покое. Все остальные теперь покинули меня, так почему же я еще не одна? Я сказала ей не тратить напрасно время, следя за мной, убегать мне было не с кем. Действуя сообща, она, мама, и Тилсбери уничтожили меня. Мне казалось, что теперь Нэнси счастлива, видя мою разрушенную жизнь.

Ночью я проснулась, обнаружив свою дверь не только не запертой, но и широко открытой. Обрадовавшись такой внезапной свободе, я подхватила хныкающего ребенка и вышла на лестницу. Лунный свет слабо сиял через высокое гравированное окно, за которым уже занимался рассвет. Где-то внизу задумчиво и медленно тикали старые часы, половицы тихо скрипели, а в саду пел свою сладкую утреннюю песню черный дрозд. Все казалось очень спокойным, и я, прижав ребенка к груди, вдыхала и целовала его волнистые темные волосы… пока внезапно не вздрогнула от звука хлопнувших дверей и напряженных приглушенных голосов, доносившихся из нижней комнаты. Одной рукой схватившись за перила, я выглянула в спиральную лестничную клетку и внезапно почувствовала слабость и легкое головокружение. Я качнулась вперед и чуть не выронила ребенка. Мое сердце почти замерло, а затем начало колотиться от страха, потому что представила, что могла увидеть, как он разбился на смерть и лежит теперь в зале прямо на холодных плитках.

Задрожав, я прислонилась спиной к стойке перил и медленно сползла вниз, а потом зарыдала. Ребенок на моих руках был таким крошечным, таким беззащитным и хрупким. Мы оба были покинуты здесь, беспомощные и потерянные.

Но хотя тогда я была испугана и одинока, то, что случилось позже, оказалось намного страшнее.

Утром, когда я проснулась, я обнаружила, что некоторые из моих платьев лежат на стуле в гостиной вместе с грудой новых юбок, чулок и ботинок. Была ли очередная какофония воплей достаточной для того, чтобы вернуть одежду и свободу? Нэнси, наверное, принесла их сюда, пока я спала. Возможно, это она приходила в дом рано утром. Или, возможно, вернулись мама и Тилсбери?

Выбрав тонкое синее хлопковое платье, я раскинула юбки и кружилась по комнате, смеясь, я слышала, как со свистом развевается мягкая ткань, и мечтала о том, что Чарльз все еще любит меня и простит, что я найду его везде, где бы он ни был, и в конце концов спасусь. Но этот момент свободы длился недолго. Уголком глаза я заметила какое-то движение и замерла на месте со все еще раскинутыми в стороны руками. Я увидела, что в дверном проеме стоят две фигуры: Тилсбери и Нэнси. Они оба были похожи на статуи. Сразу поняв, что что-то не так, я быстро спросила: