Бронзовый мальчик
Шрифт:
— Салазкин, сядь, пожалуйста. Вот сюда, в кресло. И книгу возьми, вот так. Скорее.
Салазкин слегка испуганно послушался. Кинтель положил ему «Устав» корешком на коленку с коричневой родинкой-бородавкой, приоткрыл.
— Палец вот сюда, между листами… — И отошел, приглядываясь, как фотограф в ателье.
Салазкин смотрел с радостным непониманием: что, мол, за игра такая? Кинтель — руки в боки, прищурился. В нем разгорался азарт поиска и близкого открытия. И стало весело (хотя дело-то в общем серьезное).
— Наклони книжку чуть-чуть ко мне… Ага… И сядь строго, как… старая дама.
— Так? — Салазкин сделался словно деревянный.
— Вот-вот… Жалко только, что не похож ты на мою прапрабабушку.
— Пра… на кого?
— На мою прапрабабушку Теклу Войцеховну Винцуковскую… Между прочим, ее предки были графы в свите польского короля Стефана Батория… Можно я возьму это покрывало? — Кинтель кивнул на диван.
— Конечно.
Кинтель сдернул с дивана рыжий мохнатый плед, поднял Салазкина на ноги, двумя взмахами соорудил на нем длинную юбку. Снова опустил изумленного Салазкина в кресло:
— Сядь по-прежнему… Ага! Ну точно как на фото…
— Может быть, ты все-таки объяснишь… — робко начал Салазкин.
— Ага… Если все сойдется, дед будет потрясен…
— А… он кто, твой дедушка? — вежливо поинтересовался Салазкин. Спрашивать о сути дела он уже не решался. — Тоже потомок графов?
— Он медик… Сиди, сиди, я приглядываюсь… Раньше он был судовой врач, а сейчас заведует врачебными кадрами. А насчет графства… С одной стороны, выходит, — да. Со стороны матери. А по отцовской линии дальний предок был матросом… — Кинтель слегка потускнел, вспомнив о «Рафаиле». Но не надолго. Главное — книга!
Салазкин смотрел молча и вопросительно. Он мог, в конце концов, обидеться, раз Кинтель ничего не объясняет!
— Сань, я все расскажу!.. Чуть позже, ладно? Завтра же. А сейчас… понимаешь, я суеверный, сглазить боюсь. — Это он вроде бы и с шуткой объяснил, но на девяносто процентов всерьез.
— Ну хорошо… Можно я уже сниму эту юбку?
— Конечно! Спасибо, Сань… Я пойду, надо теперь срочно…
Салазкин встрепенулся:
— Я тебя провожу! С Ричардом. Ему все равно надо гулять.
— Но я не домой, а к… родственникам, на Сортировку. Тут рядом как раз остановка тридцать пятого…
— Ну, тогда до остановки… Можно?
— Ну конечно же! Идем!
ЦИФИРЬ
В квартире на Сортировке не оказалось ни отца, ни тети Лизы. Дверь открыла Регишка, поглядев предварительно в глазок и пискнув: «Это ты, Даня?»
— Привет, мартышка. А где предки?
— Папа — не знаю. Мама ушла к тете Рае. Сказала, что скоро вернется, а целый час нету…
— Придет, никуда не денется. А ты сиди учи уроки, большая уже.
— Нам еще не задают… У нас учительница вос-хи-ти-тельная.
— В первые дни все учительницы восхитительные, — вздохнул Кинтель. — Знание суровой жизни приходит позже… — Регишка в этом году пошла в первый класс.
Кинтель прошел к письменному столу отца. Ящики там не запирались. Кинтель знал, что в левом — всякие старые документы, почетные грамоты, квитанции и фотографии. Выдвинул, пошарил. Нашел…
Вот она, прапрабабушка, вот они, девочка Оля и мальчик Никита, из давних, почти легендарных времен. Текла Войцеховна — прямая, строгая, уверенная в правильности всех своих мыслей и поступков. Сидит, заложив палец в книгу, которую держит на колене. Книжка — ну в точности как та, у Салазкина!..
Девочка Оля (неужели это прабабушка Кинтеля?!) тоже смотрит строго. Наверно, нарочно, чтобы мама не обвиняла в несерьезности. А Никита… У него грустная полуулыбка и взгляд чуть в сторону. Словно этот гимназист ведает какую-то тайну. Может, знает заранее, что случится с ним в Крыму в двадцатом году? «УМ 1920 г.» — написано (вернее, нацарапано — тонко, как иглой) рядом с ним. Вернее, между ним и книгой… А может, Никита уже придумал письмо, которое после напишет на обороте снимка своим шифром?
Кинтель перевернул фотографию. Густая россыпь чисел — они тоже не то написаны острым бесцветным грифелем, не то выдавлены им. Разобрать, однако, можно, если постараться…
«Цифирь», — пришло в голову старинное слово. Это было подходящее название для числовой путаницы и загадки.
Числа были сложные. Сначала крупные — из двух или трех цифр, а рядом — дробь. Например: 843 4/22. И так сверху донизу, по всему обороту снимка. Поди разберись…
«Но, может, и разберусь! Если книга эта и правда „Устав“ Петра…» Опять зазвенели струнки азарта. Кинтель, не долго думая, сунул фотографию в портфель.
— Папа станет ругаться, — заметила Регишка. Она вертелась рядом.
— Пусть ругается. Это общая фотография, семейная, значит, я тоже имею право… Да он и не узнает, я через несколько дней принесу.
— Ты так редко приходишь, — грустно сказала Регишка. И тронула щекой рукав Кинтеля.
— Дела всякие…
— У тебя всегда дела. А летом говорил, что вместе пойдем гулять.
— Ну… еще все равно почти лето. Вот выберу время — и пойдем…
— Когда выберешь? А то я совсем…
Кинтеля нехорошо царапнуло.
— Что «совсем»?
— Ну, скучно…
— Ты же в первом классе! Сколько дел!
— Это с утра в классе. А потом…
— А мама с папой никуда, что ли, с тобой не ходят?
— Мама с папой только ругаются все время друг с другом, — с тяжелой, как ртуть, грустью сообщила Регишка. — Им некогда.
Кинтель взял ее за подбородок. Печальная обезьянья мордашка. И под глазами темновато…
— Ладно, мартышка, завтра приду. В парк пойдем на аттракционы. Только после обеда.